---
Руслану снилась граница. Не та, что на картах жирной линией, а своя, вытоптанная за двадцать лет патрулей. Створки вышек, шершавая кора деревьев в свете фонаря, чёткий шаг и белый след на радаре. Там всё было ясно. Враг – там, друг – здесь. Там был порядок.
А здесь, в этом покосившемся доме на краю посёлка, затерянного меж холмов и бескрайних лесов, царил мягкий, непонятный хаос. Руслан купил дом у какой-то тётки, которая махнула рукой на всё и укатила к сыну в город. Дом пах пылью, яблоками и тишиной. Тишина здесь была особая – не служебная, не настороженная, а густая, как холодец, и такая же непрозрачная.
Он хотел разводить пчёл. Вычитал в старой книжке, что пчёлы – существа порядка. У них есть своя граница, свои патрули, свои условные знаки. Это ему нравилось. Он сколотил первые три улья из серых, ещё пахнущих смолой досок, выставил их на солнечном склоне за огородом. Они стояли ровно, как новобранцы на плацу.
Но пчёлы не спешили. А тишина начала давить.
Однажды ночью он проснулся от того, что не слышал ничего. Ни гула машин, ни шагов дежурного, ни скрипа антенн на вышке. Только собственное сердцебиение и настойчивый скрежет сверчка за стеной. Этот звук въедался в мозг, как ржавая пила. Руслан встал, вышел на крыльцо. Небо, чёрное-чёрное, было усыпано звёздами до оскомины. Ни одного огонька внизу, в долине. Полная темнота. Он, который мог по шороху определить, зверь это или человек, тут был слеп и глух. Эта глушь не охранялась. Она просто была. И он был в ней песчинкой.
Он начал патрулировать. Не осознавая этого. С утра обходил свой участок: огород, колодец, сарай, ульи, забор. От забора до старой берёзы – двадцать пять шагов. От берёзы до куста шиповника – тридцать. Он знал каждую кочку. Заметил, что у поленницы поутру лежал развороченный муравейник. Значит, барсук. На краю огорода – чёткие, неглубокие следы. Косуля. Это уже было похоже на доклад о ситуации на участке. Чуть легче становилось на душе.
Соседи, малочисленные и такие же замкнутые, как старые пни, поглядывали на него с любопытством. Бывший пограничник. Странный. Он здоровался кивком, как положено. Однажды дед Ефим, чья изба виднелась за полем, принёс ему банку мёда. «Свои, бортевые. Посмотри, как должно», – буркнул он. Мёд был тёмный, пахучий, с горечью полыни. Вкус был настолько яростно-конкретный, вкус этой самой земли, холмов и лесов, что Руслан аж подсел. Это был первый «протокол» о добрых намерениях, полученный им здесь.
А потом пришла весна. И с ней – пчёлы. Первый рой он поймал почти инстинктивно, как нарушителя, услышав нарастающий гул в воздухе. Он действовал чётко, без суеты: дым, рамки, аккуратный перенос. Рой уселся в приготовленный улей, как будто ждал своего часа. Руслан стоял рядом, в пропылённой сетке-маске, и смотрел, как они начинают свою новую жизнь. Деловито, сообща. Без сомнений.
Вечером того дня он снова вышел на крыльцо. Тишина была уже не врагом. Она была наполнена звуками: жужжание в ульях, шелест листьев на той самой берёзе, далёкий крик цапли с речки. Он закурил, глядя на тлеющую точку в темноте. Звёзды уже не давили. Они просто светили.
Граница никуда не делась. Она просто переместилась. Теперь она проходила между покоем и тревогой, между одиночеством и причастием к этому огромному, живому миру. Он всё так же нёс свою службу. Только теперь он охранял не линию на карте, а этот клочок земли, эти ульи, этот покосившийся дом, который наконец-то начал пахнуть не пылью, а дымком, мёдом и жизнью.
Руслан стряхнул пепел. Завтра нужно проверять рамки. Докладывать некому, но отчёт должен быть безупречным. Он повернулся и твёрдым, привычным шагом пошёл в дом. Свой дом. На свою, новую, вечную границу.
Прошло два года. Теперь три улья стали пятнадцатью, ровными белыми коробками, гудящими жизнью на солнцепёке. Забор пополз в стороны, захватив новый кусок заброшенного луга. И по утрам Руслан выходил на крыльцо не с тревогой, а с чувством предвкушения рабочего дня, где каждый шаг был ясен и осмыслен.
Но старая служба, как хорошо забытая карта, иногда напоминала о себе. Однажды поздней осенью, когда пчёлы уже собрались в клуб, а первые заморозки посеребрили бурьян, к калитке подошла пара — городская, судя по виду. Молодой мужчина с дорогой фотокамерой на шее и девушка в яркой, неуместной здесь куртке.
— Здравствуйте! Мы к вам насчёт мёда, — с неестественной для этих мест бодростью начал мужчина. — Нам в райцентре сказали, что у вас самый чистый продукт.
Руслан молча кивнул, присматриваясь. Взгляд был слишком беглым, слишком скользящим по постройкам. Девушка улыбалась напряжённо.
— Можно посмотреть на вашу пасеку? Для репортажа, — мужчина похлопал по камере. — Пишем про локальный туризм.
— Не время, — отрезал Русла. — Пчёлы в зиму готовятся. Беспокоить нельзя.
— Мы аккуратно! Пару кадров…
— Нет, — сказал Руслан так, как когда-то говорил «Стой, стрелять буду». В голосе прозвучала та самая сталь, что стирается в быту, но не гнётся вовсе.
Пара переглянулась, пробормотала что-то и ушла. Но Руслан замер у калитки, всматриваясь в их спины. Они пошли не к единственной грунтовке, ведущей к посёлку, а по тропинке в сторону старого леса. Туда, где, по слухам, ещё со времён лихих девяностых пролегала неофициальная, забытая тропа — для контрабанды леса, а то и чего покрепче.
Тревога, знакомая и почти родная, кольнула под рёбра. Не спроста. Слишком неспроста.
Он не стал бежать за ними. Он действовал иначе. Сперва зашёл в дом, достал из сундука старый, но исправный бинокль. Потом, не спеша, обошёл свой периметр, делая вид, что занимается хозяйством. К вечеру поднялся на чердак, откуда через слуховое окно был виден тот самый лесной массив. И замер.
На опушке, в последних лучах солнца, мелькнул огонёк. Не костра — а быстрая вспышка, будто от сигнального фонарика или отражения стекла. Один раз. Затем, через минуту, с другого места — ответная. Явно не охотники и не грибники.
Граница. Она была тут. Не на замке, а распахнутая настежь для тех, кто знает прорехи.
Всю ночь Руслан не спал. Он сидел на кухне, пил крепкий чай и думал. Звонить своему старому начальству? Смешно. Он был «гражданский на пенсии». В местный отдел? Они разведут руками: «Нет заявления, нет состава». А эти, городские, могли быть просто наивными искателями приключений, которых «кинули» свои же проводники.
Но бывший пограничник верил не словам, а знакам. А знаки говорили о нарушении.
Утром он пошёл к деду Ефиму. Тот, услышав короткий, чёткий доклад (место, время, приметы), долго молчал, жуя губами.
— Опять зашевелились, — наконец выдохнул старик. — В прошлый раз, года три назад, у Серёги-лесника домик сгорел, после того как он в лесничество насчёт вырубки написал.
— Наблюдать надо, — сказал Руслан. — Системно. И не одному.
Дед Ефим посмотрел на него усталыми, мудрыми глазами.
— А мёд-то кто качать будет? Службу свою новую бросишь?
Руслан взглянул на свои ульи, белеющие в утреннем тумане. Его тихая крепость. Его новая граница, которую уже обозначили, на которую уже посягнули.
— Никто не бросит, — ответил он твёрдо. — Пасека — это тыл. А на передовой без разведки и наблюдения — никак. Они на мою землю пришли. На нашу землю.
В его голосе не было ни злобы, ни азарта. Была лишь холодная, отточенная годами уверенность. Он уходил с границы, но граница не уходила из него. Она просто меняла ландшафт.
Через неделю в посёлке появилась «народная дружина» — так, с усмешкой, называли это местные. Трое мужиков, включая Руслана и деда Ефима, и две бдительные бабки, чьи окна выходили на стратегические направления. Они не носили нарукавных повязок и никому не мешали. Они просто знали расписание редких машин, замечали новые следы на грунтовках и «случайно» оказывались в нужном месте в нужное время, с косами или граблями в руках.
А Руслан вернулся к своему ежедневному патрулю. Только маршрут его удлинился. Теперь он, проверяя ульи, незаметно заглядывал и к старой лесной тропе, отмечая в памяти сломанную ветку, свежий след от шины. Он не искал столкновения. Он создавал присутствие. Чёткое, ненавязчивое, но неоспоримое — как когда-то на том рубеже, что охранял двадцать лет.
Однажды, уже глубокой осенью, он снова увидел ту пару. Они шли быстро, оглядываясь, с пустыми рюкзаками. Руслан вышел им навстречу из-за поворота тропы, будто занимаясь заготовкой хвороста. В руках у него была не винтовка, а тяжёлый складной нож для работ по хозяйству.
— Заблудились? — спросил он нейтрально, глядя прямо на мужчину. — Тропа здесь только одна. И ведёт она ко мне. К пасеке.
В его глазах, привыкших различать тень в ночи, не было вопроса. Был приговор. Мужчина побледнел, что-то пробормотал про грибы и кружной путь. Они развернулись и почти побежали прочь.
Руслан смотрел им вслед. Он знал, что это не конец. Умные нарушители, почуяв охрану, уходят на другой участок. Глупые — лезут напролом. Нужно было быть готовым ко всему.
Вечером он сидел на крыльце. Из ульев доносилось едва слышное, умиротворённое жужжание — пчёлы грели друг друга, готовясь к зиме. Где-то в лесу, он это чувствовал костями, зрела тихая, тёмная активность. Но теперь он был не одинок перед этой тишиной. И он охранял уже не просто свой покой.
Он закурил, глядя на первую звёзду. Завтра нужно будет проверить задворки у Ефима и поговорить с лесником Серёгой. Составить новый график наблюдения.
Служба продолжалась. Граница была на замке.