В тот вечер пахло корицей. Это первое, что я заметил, вернувшись с командировки на сутки раньше. Неожиданный, теплый, праздничный запах, смешавшийся с привычной ароматической свечой с сандалом. В прихожей горел свет, но её голос не отзывался из гостиной, где обычно звучал телевизор. Вместо этого доносился лёгкий шорох из спальни.
Мой чемодан мягко упёрся в паркет. Я пошёл на звук, и следом за корицей ко мне подкралось ощущение беспорядка, который пока ещё не видел. Шаги были беззвучными, в носках. Я остановился у двери. Она стояла спиной к шкафу-купе, левая створка которого была отодвинута. Её руки двигались быстро, почти лихорадочно. Она перевешивала мои рубашки.
Я наблюдал за этим несколько секунд, пытаясь понять ритм. Это не было обычной уборкой. Она не просто развешивала смятое бельё. Она методично снимала рубашки с вешалок на левой стороне и переносила их на правую. И сортировала. По цвету. Сначала пастельные: голубую, бледно-розовую, белую с тонкой полоской. Потом тёмные: индиго, графит, чёрную.
У меня никогда не было такой системы. Я держал всё вперемешку. Это раздражало её. «Найди что-нибудь сам», — ворчала она, когда я копался в шкафу, и я слышал в её голосе не досаду на беспорядок, а что-то более глубокое — презрение к моей неорганизованной жизни.
Я кашлянул. Она вздрогнула так, будто её ударили током, и резко обернулась. В руке застыла моя синяя клетчатая рубашка.
«Ты… Ты почему так рано?» — её глаза были широко открыты, в них мелькнула не радость, а чистая, неразбавленная паника. Она быстро опустила взгляд на рубашку, словно впервые замечая её.
«Завтра рейс отменили. Решил выехать сегодня. Что делаешь?» Мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал.
«Да так… Убиралась. Хотела навести порядок.» Она судорожно повесила синюю клетку на освободившуюся вешалку в новом, тёмном ряду. Её пальцы дрожали.
Я подошёл ближе. Запах корицы здесь был слабее, перебиваемый её духами — цитрусовыми и жасмином, которые она надела, чтобы быть дома одной. Мой взгляд скользнул по аккуратным рядам ткани, которые уже заняли правую половину шкафа. И тогда я увидел их.
Между моей голубой оксфордской и белой с вышивкой висела мужская рубашка цвета хаки, срезанная по косой. Я её никогда не видел. Чуть дальше — ещё одна, из тонкого серого льна, с перламутровыми пуговицами. Они висели там так естественно, будто были частью этого гардероба годами. В них не было пыли, они были выглажены.
«Это чьи?» — спросил я, указывая подбородком.
Она замерла. Я мог видеть, как глотает, как напрягается тонкая мышца на её шее. «Старые… Это старые. Хотела отдать в благотворительность. Не помещались в мешок.»
Ложь была настолько прозрачной, что от неё захотелось смеяться. Я протянул руку и прикоснулся к рукаву рубашки цвета хаки. Ткань была качественной, плотной. На ярлычке — итальянский бренд, который я себе не позволял. Мой размер. Не её брата, не отца, не случайного гостя, который мог забыть вещь. Мой точный размер, 40-й, с длиной рукава 65.
«Интересная благотворительность, — сказал я тихо. — Отдавать новое. И моего размера.»
«Я не обязана отчитываться за каждую вещь!» — её голос сорвался на высокой ноте. Она отступила на шаг, наткнувшись на открытую дверцу шкафа. «Ты вечно всё контролируешь! Даже уборку!»
Это был классический манёвр — нападение как лучшая защита. Раньше это работало. Я начинал извиняться за своё недоверие. Но сейчас я не видел ничего, кроме этих чужих рубашек, висящих рядом с моими, в моём шкафу, в моём доме. Она готовила место. Освобождала половину, наводила там свой порядок, чтобы потом заселить его чужими, но идеально подходящими вещами.
«Для кого место освобождаешь?» — спросил я, и голос мой наконец дал трещину.
Она не ответила. Она смотрела куда-то в сторону, в угол комнаты, где стояла плетёная корзина с бельём. Её губы были плотно сжаты, в уголках глаз собрались морщинки, которые появлялись, когда она злилась или была на пределе.
«Кто он?» — настаивал я, чувствуя, как холод расползается от центра грудины к конечностям.
«Нет никого! Прекрати эту паранойю!» — она выпалила это, но её руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони.
Я медленно прошёлся взглядом по шкафу. Всё встало на свои места. Эти её поздние «деловые ужины». Новый парфюм, который я однажды уловил в машине. Её отстранённость последних месяцев, которую я списывал на свою работу, на усталость, на кризис, который бывает у всех пар. Она не просто встречалась с кем-то. Она планировала. Готовила плацдарм. Сортировала мою жизнь по полочкам, чтобы аккуратно вынуть её и заменить другой.
«Ты отсортировала их по цвету, — сказал я, и это прозвучало как приговор. — Мои. И его. Чтобы не путать, когда он переедет.»
Тишина, которая воцарилась, была густой и звенящей. Даже холодильник в кухне перестал гудеть. Она больше не отрицала. Она просто стояла, и по её лицу текли слёзы, но не слёзы раскаяния, а слёзы ярости, что её поймали, что план, отточенный в мельчайших деталях, дал сбой из-за моего досрочного возвращения.
Я повернулся и вышел из спальни. Прошёл мимо чемодана, который всё ещё стоял в прихожей. Не стал его распаковывать. Запах корицы теперь казался удушающим, приторно-сладким флером над развалинами.
Я сел в машину и долго просто смотрел на тёмные окна нашего дома. Нашего. Пока это ещё было так. В голове не было мыслей, только чёткая, ясная картина: половина шкафа, аккуратно освобождённая, и аккуратные ряды рубашек, ждущие нового хозяина. Это был не импульсивный роман. Это был архитектурный проект моего замещения. И самым болезненным было не его существование, а та тщательность, с которой она готовила ему место. Та забота, которой не было в наших отношениях уже очень давно.
Я завёл двигатель и уехал, не зная куда. Позади остался дом, пахнущий предательством и корицей, и шкаф, который стал самым красноречивым свидетелем конца.