Иногда конец начинается не со скандала, а с тихого вопроса в казённом кабинете, пахнущем антисептиком и безнадёжностью. В тот момент, когда холодные пальцы врача отодвинули рукав халата, обнажив жёлто-лиловые разводы на коже, Кира поняла — её тайна перестала быть её собственностью. Она стала фактом, диагнозом, который теперь будут вносить в историю болезни. И этот факт пах позором.
— Как долго вы это терпите? — голос женщины в белом халате звучал не сочувственно, а почти обвинительно. Он резал тишину кабинета, как скальпель. — Давно ли он машет кулаками? Не обманывайте, я вижу эти синяки. Вы держитесь из чувства вины? Боитесь бросить инвалида? Он этим пользуется, неужели не понимаете?!
Вопросы сыпались, как удары, и каждое слово находило свою мишень. Кира молчала, глядя на сплетённые на коленях пальцы. Полгода назад всё было иначе. Они с Глебом только вернулись из совместного путешествия. Молодые, полные сил, они строили планы. Вернее, строила их она. Глеб же лишь кивал, принимая её мечты о семье, детях и совместной старости как нечто само собой разумеющееся, но далёкое, как пейзаж за иллюминатором самолёта.
Ещё на отдыхе она заметила его странности. Он периодически исчезал с телефоном, уходя на балкон или вглубь сада. Сначала она списывала это на работу — Глеб был успешным аналитиком в крупной фирме, и звонки в нерабочее время были нормой. Пока однажды не услышала обрывок фразы, вырвавшийся сквозь приоткрытую дверь:
— Да, я в командировке. Длительной. Сколько можно это обсуждать? Прекрати! Позвоню сам, когда вернусь. Всё.
В голосе его звучало не просто раздражение. Это была усталость от долгой, изматывающей игры. Кто-то требовал от него отчёта. Кто-то, чьи права казались Глебу обременительными, но неоспоримыми. В душе Киры зародился холодный, липкий комок сомнения. Ей страстно хотелось спросить, потребовать объяснений. Но она вспомнила их главный договор.
В самом начале отношений Глеб взял её за руки и сказал серьёзно, глядя прямо в глаза:
— Кир, я хочу, чтобы ты доверяла мне как себе. Без этого — ничего. Маленькая ложь или недоверие со временем вырастают в стену. Ты будешь подозревать, а я, даже говоря правду, не смогу тебя убедить. Я клянусь — никогда ничего от тебя не скрывать. Отвечу на любой вопрос. И жду того же от тебя.
Она согласилась. Её прошлые отношения разбились именно о скалы ревности и взаимных упрёков. Она боялась повторить ту ошибку. Любопытство, однако, глодало её изнутри. Однажды, улучив момент, она взяла его телефон. Ничего явного: только пара чатов под паролем да один неподписанный номер в истории звонков. Она тайком переписала его. Позже, проверив у себя в мессенджере, увидела аватарку — миловидную женщину примерно её же годов. «Кто ты? — думала она, глядя на спящего Глеба. — Коллега? Или что-то большее?» С невероятным усилием воли она загнала подозрения в самый дальний угол сознания. Они же договорились о доверии. Скандал из-за ревности будет концом.
По возвращении Глеб, как ни в чём не бывало, предложил ей съехаться. Она, окрылённая, согласилась. Разве может быть что-то между ним и той незнакомкой, если он зовёт её делить быт? Хлопоты по обустройству общего гнёздышка захватили её с головой. Она с упоением выбирала шторы, посуду, мелочи для уюта. Глеб начал говорить о свадьбе, и она уже листала журналы, прикидывая детали платья своей мечты.
Всё перевернул один телефонный звонок поздно вечером. Глеб задерживался. В трубке прозвучал безличный, усталый мужской голос:
— Глеб Семёнов вам знаком?
— Знаком, — осторожно ответила Кира, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. — Это мой молодой человек. Что случилось?
— Приезжайте во вторую городскую. Попал в аварию. Захватите полис. И… Елена Викторовна Семёнова — ваша родственница?
Мир для Киры на мгновение остановился. Какая Елена? Почему у неё та же фамилия?
— Нет, не знаю, — с трудом выдавила она. — Объясните, что произошло?
— Двоих привезли. Вашего парня и девушку. Он в тяжёлом состоянии, она — с сотрясением и переломом. Подумал, может, сестра… В общем, разбирайтесь на месте.
Так, в холодном свете больничного коридора, Кира узнала, что у Глеба есть жена. Настоящая. Очнувшись, он каялся, говорил, что с Яной (так звали ту самую Елену Викторовну) всё давно кончено, что ушёл от неё ещё до встречи с Кирой, а на развод просто не успели подать. Саму Яну Кира в больнице не застала — та, едва ей наложили гипс, бесследно исчезла.
Здоровый, перспективный мужчина в одночасье стал инвалидом. Мысли бросить его у Киры не возникло ни на секунду. Она забрала его в их общую квартиру и посвятила себя уходу. Врачи давали неутешительные прогнозы, но малейший шанс на восстановление существовал. И Кира намерена была бороться за этот шанс до конца. Она ещё не знала, что в этой борьбе ей предстоит сражаться не с последствиями аварии, а с человеком, которого она так отчаянно пыталась спасти.
Все ежедневные таблетки Глеба лежали на маленьком лакированном подносе аккуратными рядами, как солдаты на параде. Кира научилась различать их с закрытыми глазами: холодные, скользкие белые — от боли; матовые голубые капсулы — от давления; и жёлтые, меловые на вкус, которые он презрительно называл «таблетками для дураков». Эти последние он часто смывал в унитаз, думая, что она не замечает.
Дни спрессовались в однообразную, серую массу. Каждое утро её будил не будильник, а сухой, отрывистый стук костылей из гостиной — ритмичный, неумолимый, как тиканье часов на допросе. Она зажмуривалась, цепляясь за последние секунды тишины, но его голос, ставший вечно раздражённым и требовательным, прорезал эту хрупкую завесу:
— Опять дрыхнешь? Вставай уже! Чай стынет!
Каждое утро он сидел у окна в одном и том же кресле. Некогда широкие, уверенные плечи теперь казались поникшими и хрупкими под толстым свитером. Но взгляд, который он на неё бросал, остался прежним — острым, оценивающим, холодным как лезвие.
— Ты даже не спросишь, как я спал, — бросал он, не отрываясь от газеты, которую уже перечитал десятки раз.
— Доброе утро, Глеб, — тихо отвечала Кира, наливая в чайник воду, и её собственный голос звучал для неё чужим и слишком покорным.
Он лишь фыркал, будто это простое приветствие было очередной её оплошностью. Так начинался их тысячный одинаковый день.
Работа — должность экономиста в небольшой компании — стала для неё единственным островком нормальности, побегом из дома-крепости, превратившегося в дом-тюрьму. Но и здесь её настигали звонки. Он звонил каждые полчаса, и, если она не снимала трубку сразу же, это считалось предательством.
— Кирочка, отчёт срочно нужно подписать! — кричал коллега из соседнего кабинета.
— Сейчас, одну секунду, — она судорожно хватала телефон, набирая знакомый номер.
Глеб брал трубку не сразу. Выдерживал паузу, давая ей прочувствовать свою вину, а потом ядовито шипел в трубку:
— Чем это таким жизненно важным занята, что отвлечься не можешь? Опять забыла, что мне в два пить таблетки?
— Глеб, я на работе...
— А я, значит, должен корчиться от боли, пока ты циферки складываешь?
Кира закрывала глаза, представляя, как швыряет телефон в стену, слыша звон разбитого стекла. Но вместо этого сжимала аппарат в потной ладони и говорила ровным, выученным тоном:
— Я буду через час.
— Смотри у меня, — бросал он и разрывал связь.
Вечером, вернувшись домой, она находила на полу осколки разбитой тарелки.
— Ты уронил? — безразлично спрашивала она, чувствуя, как начинает подкатывать знакомая тошнота.
— Специально разбил. Гадость несусветная, — отрезал он, не отрывая взгляда от мерцающего телевизора.
— Можно было просто сказать...
— А можно было готовить съедобно! — рявкал он в ответ.
Её руки начинали мелко дрожать. Она молча брала веник и совок, собирая осколки фарфора, которые блестели на полу, как слёзы. «Он не виноват, — твердила она себе, как мантру. — Ему больно. Он сломан. Ты должна помочь».
На кухне висел перекидной календарь с видами Венеции — подарок Вероники на прошлый Новый год. Кире машинально перелистнула страницу. Август. Двенадцатое число было обведено красным кружком — день их знакомства. В прошлом году она испекла к этой дате «Медовик», его когда-то любимый торт. Глеб швырнул блюдо в стену, обвинив, что она специально положила слишком много мёда, чтобы насолить ему.
Теперь она смотрела на эту дату и думала о Яне. Та, наверное, сейчас живёт своей жизнью. Не вытирает лужи пролитого чая, не подбирает осколки, не вздрагивает от каждого звука за спиной. Если та женщина и хотела когда-то вернуть себе здорового мужа, то теперь, после аварии, она даже не позвонила. Ни разу не поинтересовалась, жив ли он. Эта мысль была одновременно горькой и странно освобождающей.
Переломный момент наступил в среду. Кира задержалась на работе, помогая коллеге с квартальным отчётом. Когда она, запыхавшись, влетела в квартиру, Глеб уже ждал её у двери. Его лицо было белым от бессильной ярости, в глазах полыхал знакомый, животный огонь.
— Где ты была?!
— У нас аврал, я звонила, но ты не брал трубку…
— Врёшь! — он схватил её за запястье, и его пальцы впились в кожу, как тиски. — Ты с ним! С тем, у кого ноги на месте!
Кира остолбенела, не в силах сразу осознать абсурдность обвинения.
— С кем? О чём ты?
— Не притворяйся дурочкой! С тем, кто не калека! — он сорвал со стены костыль и замахнулся.
Деревяшка со свистом рассекла воздух и с глухим звоном ударила о стену, оставив в штукатурке белую вмятину. Они замерли в нескольких шагах друг от друга, оба тяжело дыша. Кира первой нарушила гнетущую тишину, и её голос прозвучал удивительно спокойно:
— Ты ненавидишь меня за то, что я могу уйти. За то, что я здорова. Но я тоже сгораю здесь, Глеб. Понимаешь? Я сгораю.
Он отвернулся, и его голос внезапно сломался, стал хриплым и сиплым:
— Уходи. Коли я такой ужасный.
— Я не говорила, что ты…
— Уходи! — закричал он, и в крике этом слышалась уже не злость, а паническая, детская обида. — Проваливай! Убирайся к чёрту! Ты мне осточертела! Ненавижу! Пошла вон!
Она вышла. Не взяла ни сумки, ни пальто. На улице моросил холодный осенний дождь, и капли, смешиваясь со слезами, текли по её лицу. Она опустилась на мокрую лавочку у подъезда и достала телефон. Палец замер над иконкой вызова сестры, Вероники. Внутри, как набат, стучала одна мысль: «Он один не справится. Вернись. Без тебя он погибнет».
Вдруг скрипнула дверь подъезда. На пороге, опираясь на костыль, стоял Глеб. Его лицо, искажённое гримасой ярости ещё полчаса назад, теперь было просто испуганным и потерянным.
— Кир… — он сделал неуверенный шаг вперёд и споткнулся о порог.
Кира рефлекторно вскочила, чтобы подхватить его, но замерла на полпути. Она выпрямилась и посмотрела на него прямо.
— Я не твой враг, Глеб. Но я больше и не твой щит. Я устала. Я больше не могу.
Домой она всё же вернулась. Но что-то внутри — какая-то невидимая, но жизненно важная опора — надломилась с тихим хрустом. Она поняла простую и страшную вещь: терпеть дальше она не будет.
На следующий день Кира привела социального работника — Ангелину Степановну, женщину с тихим голосом и внимательными, всё понимающими глазами, за которыми, впрочем, угадывалась стальная воля. Глеб молчал весь вечер, наблюдая, как чужая женщина уверенно раскладывает продукты по полкам и проверяет сроки годности лекарств. Когда та ушла, он пробормотал, не глядя на Киру:
— Суп сегодня… ничего такой. Может, не надо никого?
— Надо, — коротко и твёрдо отрезала Кира. — Я всё решила.
Ангелина Степановна оказалась бывшей военной медсестрой. Её руки, покрытые сеточкой старых шрамов и ожогов, двигались точно и экономично. Однажды за чаем она сказала, глядя куда-то мимо Киры:
— Вы не первая и не последняя, милая.
Кира вопросительно подняла глаза.
— В Афгане у меня был раненый капитан, — продолжила женщина, размешивая сахар. — Каждую ночь кричал, бредил, что жена его предала, бросила умирать. А сам-то ушёл добровольцем, рвался. При чём тут жена? Она его ждала. А когда он оклемался и вернулся, сам же её чуть не до смерти избил. Благодарность человеческая — самая фальшивая валюта на свете. Не обесценивается, а просто испаряется.
Эта история впервые заставила Киру вздрогнуть от мысли, леденящей душу: а что, если он поправится? Не превратится ли этот беспомощный, озлобленный человек в того самого капитана? Не обернётся ли её жертвенность собственной погибелью?
Правда, окончательная и беспощадная, пришла от сестры. На выходных Кира отвезла Веронике старый ноутбук Глеба, чтобы та помогла с переустановкой системы. Сестра, копнув глубже, нашла скрытую папку с фото.
— Смотри-ка, — Вероника ткнула пальцем в экран. — Узнаёшь? Твой Глебушка. И какая-то… в белом платье. Ноябрь. То есть через три месяца после вашего знакомства. Играл на два фронта, голубчик. Вот и карма его догнала.
Кира не помнила, как доехала обратно. Она ворвалась в квартиру, трясущимися руками сунула ноутбук под нос Глебу.
— Это кто?! — её голос сорвался на крик, грубый и чуждый. — Кто это?! Это ты с ней на море, когда мне про командировку в Мурманск врал? Хотела бы я посмотреть на мурманские пальмы!
Глеб, к её удивлению, остался спокоен. Он лишь тяжело вздохнул.
— Это Яна. Бывшая жена. Я тогда не знал, кого выбрать. Дал нам обоим шанс. Но потом выбрал тебя. Ты потише, — его голос внезапно стал опасным и низким. — Я ведь могу и врезать. Не потерплю, когда на меня голос повышают.
— Врёшь! — выдохнула Кира. — Ты тогда…
— Тогда мне тебя жалко было! — он внезапно вскочил, опрокинув прикроватный столик с лекарствами. Таблетки рассыпались по полу, как конфетти. — Ты вцепилась в меня, как репей! Навязывалась, лезла, тапочки в зубах готова была принести! Забыла?
В глазах у Киры потемнело. В ушах зазвенело от этой лжи, от наглой перевирания их общей истории. Не думая, на чистом, слепом отчаянии, она с силой толкнула его в грудь. Он, не ожидавший этого, пошатнулся, потерял равновесие и упал, ударившись виском об острый угол тумбочки. Звук был глухим и страшным.
Всё замерло. Затем Кира, охваченная леденящим ужасом, бросилась к телефону, набирая номер скорой.
Ехать с ним в «скорой» Глеб ей не позволил. Взгляд, который он бросил на неё, прежде чем двери захлопнулись, был полон такого ледяного отвращения, что Кира физически отшатнулась. Изгрызённая чувством вины и ужасом, она бросилась ловить такси и рванула следом.
В приёмном покое её встретил молодой врач. Он был краток, как выстрел:
— Сотрясение. Ничего критичного. Но его психологическое состояние… Он отказывается вас видеть. Пожалуйста, выйдите. Не усугубляйте.
Коридор городской больницы был длинным, бесконечным и пахнул зелёнкой, отчаянием и старостью. Кира прислонилась лбом к прохладной кафельной плитке, прислушиваясь к обрывкам разговора за дверью палаты.
— …множественные гематомы на предплечьях, старые и свежие, — доносился голос врача. — Вы сами себе это причиняете? Нет? А раньше замечали?..
Дверь открылась. Врач сменился — теперь это была женщина лет пятидесяти, с тщательно уложенными седыми волосами и внимательным, усталым взглядом. Она сняла очки, протирая их подолом халата.
— Сотрясение лёгкое, — сказала она. — Но это не главное. Он утверждает, что вы его ударили.
— Это… это был несчастный случай, я не хотела…
— Случайности — это как снег в июле, — перебила её женщина и, неожиданно резким движением, закатала рукав Киры на локте, обнажив жёлто-сизые разводы давних синяков. — А это, милая, — система.
Глеб, лежавший на койке, фыркнул:
— Сама вечно на углы натыкается. Я её и пальцем не трогал. Кому она такая нужна…
Врач повернулась к нему, и её голос внезапно стал тихим, почти ласковым:
— Глеб Семёнович, а вы правда хотите, чтобы этот человек до конца своих дней вздрагивал от звука вашего голоса?
Она выписала направление на двух листках и протянула их Кире.
— В кризисный центр. Вам обоим. Там разберутся.
Глеб швырнул пластиковый стакан с водой в стену. Осколки брызнули во все стороны, цокотали о кафель. Врачиха даже не вздрогнула, лишь вздохнула:
— Медсестра принесёт новый. И лекарство.
Кира стояла у двери, слыша, как за её спиной начинаются сдавленные, бессильные рыдания — не ярости, а стыда и боли. Ангелина Степановна, приехавшая в больницу, молча сунула ей в руку сложенную брошюру — «Группы поддержки. Выход есть».
Пока Глеб спал под действием укола, Кира, собирая его вещи, нашла в кармане куртки потрёпанный блокнот с множеством вырванных страниц. На последнем листе, в самом низу, коряво, будто писал левой рукой в темноте, было нацарапано: «Прости, что сделал из твоих крыльев свои костыли. Сам теперь не взлететь, и тебе не дал…»
Чернила в конце строчки расплылись в синее влажное пятно. Она закрыла блокнот, и вдруг всё встало на свои места. Его ярость, его унижения, его тирания — всё это было не ненавистью. Это был панический, захлёбывающийся крик тонущего, который вцепляется в того, кто пытается его спасти, и тянет за собой на дно.
Через месяц Глеб вернулся домой. Он стал тише. Словно тот удар головой стёр не только память на несколько часов, но и слой самой жгучей, саморазъедающей злобы. Однажды вечером, когда Кира разбирала счета, он молча положил перед ней на стол потрёпанный конверт.
— Открой.
Внутри лежала фотография Яны. На обороте — её текущий адрес и номер, аккуратно выведенные его почерком.
— Мы расстались, потому что она не хотела детей, — сказал Глеб, глядя в тёмное окно. — А я, когда встретил тебя, всё ещё любил её. И был готов остаться даже без детей. Потом чувства прошли, а она… попыталась вернуть. А я… я боялся, что ты уйдёшь, если узнаешь правду. Поэтому сделал из тебя сиделку. Чтобы привязать.
Кира молчала. Комок в горле мешал дышать.
— Ангелина Степановна нашла мне психолога, — он потрогал костыль, будто впервые осознавая его существование. — Говорит, надо учиться просить. А не требовать.
Она хотела сказать, что уже поздно. Что её чувства к нему истончились, стали хрупкими и прозрачными, как паутина на ветру. Но спросила другое:
— Зачем хранил фото?
— Чтобы помнить, каким подлецом был.
На следующее утро она сожгла конверт в кухонной раковине, наблюдая, как пламя лижет края фотографии, сворачивая её в чёрный пепел. Глеб стоял в дверях и смотрел, не пытаясь остановить.
Перед отъездом в реабилитационный центр он молча протянул ей маленькую резную шкатулку. В ней на бархатной подушечке лежала та самая ракушка-наутилус, привезённая из их первого и последнего совместного путешествия. Кира бережно взяла её в руки. Раковина, хранимая годами как символ, оказалась хрупкой до трагизма. От лёгкого прикосновения она рассыпалась в пальцах, превратившись в горсть перламутровой пыли и мелких осколков, оставив на ладони лишь ощущение песка и тщетности. Так же бесследно и необратимо рассыпалось всё, что она когда-то называла своей жизнью.
Год спустя Кира стояла на том самом пляже, где когда-то начиналась их история. Ветер, солёный и свободный, играл её распущенными волосами — она давно перестала собирать их в тугой, безжизненный пучок, как того требовал Глеб. В кармане джинсов беззвучно вибрировал телефон — вчера он прислал ей новое фото, какое-то безличное, просящее о внимании. Она оставила его без ответа.
От Глеба она ушла окончательно вскоре после его переезда в реабилитационный центр. Первое время ещё ездила, по инерции, из чувства долга, которое путала с жалостью. А потом, в один совершенно обычный день, готовя ужин для себя одной, с удивлением осознала, что свободна. Не в бытовом смысле, а в глубинном, клеточном. Он больше не живёт у неё в голове на правах хозяина. Она перестала его бояться. И, что важнее, перестала любить.
Она не стала хитрить или выдумывать оправдания. Сказала всё как есть, глядя ему в глаза во время одного из своих последних визитов.
— За три года мы не построили семью. Только руины. Я не понимаю, в чём моя вина. Я пыталась помочь, терпела оскорбления, побои. Ты изливал на меня свою боль, как на удобную мишень. Но виновата-то в твоей боли не я. Не я тебя обманывала годами. Не я сидела с тобой в той машине. А та, которую ты выбирал, ради которой лгал… где она? Хоть раз позвонила? Навестила? Она стёрла тебя из жизни, как только ты перестал быть удобным. А ты… ты годами хранил её образ. Я ухожу, Глеб. Не от твоей инвалидности. От тебя. От нашей мучительной, больной связи. У нас нет будущего. Прощай.
Он долго не мог смириться. Звонил, писал длинные, витиеватые сообщения, в которых раскаяние граничило с новой манипуляцией, умолял, клялся, что наконец-то всё осознал. Кира большую часть этих посланий игнорировала. Она не злилась — просто та страница была перевёрнута, текст на ней стёрся, и вчитываться в него снова не было ни сил, ни желания.
— Готовы? — инструктор поправил её маску, и прорезиненный ремешок мягко прижался к затылку.
Кира кивнула, сделав последний глубокий вдох знакомого, земного воздуха. Перед тем как шагнуть в синеву, она на мгновение обернулась к берегу. Где-то там, за линией горизонта, за сотнями километров, человек, когда-то бывший центром её вселенной, медленно собирал свою разбитую жизнь, как сложную мозаику с недостающими фрагментами.
А она сделала шаг вперёд и погрузилась в пучину. Холодная, солёная вода приняла её, как родную. И в этой новой, безмолвной стихии, где не было его голоса, его упрёков, его боли, Кира наконец-то вспомнила, как дышать самостоятельно.
