Пыль на старом чемодане пахла одиночеством. Он стоял в углу прихожей, немой укор. Я провел пальцем по шероховатой поверхности, оставляя четкую полосу. Она наблюдала за мной из кухни, в руках у нее крутилась пара туфель на высоком каблуке, которых я раньше не видел. Звук её шагов по ламинату был быстрым, отрывистым, как тиканье счетчика обратного отсчета.
«Помнишь подругу Марину? Из Санкт-Петербурга?» – голос её был ровным, слишком ровным, как отрепетированные строки. Она не смотрела мне в глаза, укладывая туфли в новую, блестящую дорожную сумку.
«Та, что вышла замуж за норвежца?» – спросил я, отходя от чемодана. В воздухе висел запах её духов – что-то резкое, цветочное, не её обычный легкий аромат.
«Да, она. У неё кризис. Нужно побыть с ней недельку. Ты же не против?» Она наконец подняла на меня взгляд. В её глазах я увидел не тревогу за подругу, а что-то иное – вызов, спешку, стеклянный блеск.
Я промолчал, просто кивнул. Против чего? Против этой растущей тишины между нами, против её взглядов в окно, когда она думала, что я не вижу? Дверной звонок прозвучал как выстрел. Курьер, посылка. Картонная коробка, перевязанная бечевкой. Её почерк на накладной: «На благотворительность».
«Отдай, пожалуйста, в тот фонд, о котором говорил», – бросила она, уже возвращаясь к укладке. Я занес коробку в гостиную. Руки сами развязали веревку. Внутри лежала её старая одежда: потертые джинсы, футболка с выцветшим принтом, та самая коричневая куртка-бомбер, в которой мы когда-то гуляли по осеннему парку. Я машинально потянул куртку к лицу. Пахло не ею. Пахло пылью чужих вещей, затхлостью чердака и чем-то еще – далеким, холодным, чужим.
Пальцы нащупали в правом кармане что-то жесткое. Скомканный листок бумаги. Я вытащил его, разгладил на колене ладонью. Мир вокруг замедлился, звуки из прихожей – шелест целлофана, щелчок замка – отступили, стали фоновым шумом из-за толстого стекла.
Билет. Электронный билет. Москва – Осло. В одну сторону. Пассажир: Екатерина Семёнова. Её девичья фамилия, острый укол семилетней давности. Дата вылета: послезавтра, 23:55. Рейс уже зарегистрирован. Внизу мелким шрифтом: «Посадочный талон будет доступен онлайн».
Кровь гудела в висках. Я сидел, сжимая в руке этот хрустящий листок, и смотрел сквозь него на узор ковра. Осло. Не Санкт-Петербург. В одну сторону. Неделя. Ложь. Она укладывала в сумку не неделю, а жизнь. Ту жизнь, что была до меня. Или после меня.
«Нашла что-то?» – её голос прозвучал прямо над ухом. Я вздрогнул, судорожно скомкав билет в кулаке. Она стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди. Её лицо было маской спокойствия, но кончики пальцев, впившиеся в локти, были белыми от напряжения.
«Нет, – мой собственный голос показался мне чужим, глухим. – Просто… вспомнил, как ты в этой куртке выглядела».
Уголок её губ дрогнул, но улыбка не сложилась. «Выбрось всё, ладно? Старье.» Она развернулась и ушла. Я услышал, как включился фен в ванной. Шум воды, притворное обыденность.
Я снова разгладил билет. Каждая буква жгла глаза. Что делать? Конфронтация? Слезы, крики, разбитая посуда? Или молча положить обратно в карман и отнести коробку в фонд, сделав вид, что ничего не знаю? Дождаться её отъезда «к подруге» и позволить ей исчезнуть из моей жизни тихо, как корабль в тумане?
Но я не мог. Тишина последних месяцев была хуже любого скандала. Эта находка была не проклятием, а ключом. Ключом от клетки, в которой мы томились оба.
Я поднялся с пола, билет был аккуратно сложен и положен в карман джинсов. Я вошел в спальню. Она укладывала в косметичку маленькие флакончики.
«Катя», – сказал я тихо. Она обернулась. В её глазах мелькнуло что-то – испуг? Облегчение? – и тут же погасло.
«Что?»
Я не стал ничего показывать. Не стал спрашивать про Осло, про норвежца, про ложь. Вопросы были бы кирпичами в стене, которую мы и так уже почти достроили.
«Когда рейс?» – спросил я, глядя ей прямо в лицо.
Она замерла. Все краски slowly сошли с её щек. Рука с флакончиком духов застыла в воздухе. Она поняла. Поняла, что я знаю. Битва без слов длилась несколько вечных секунд. Она искала в моих глазах гнев, упрек, боль. Но там была только усталость. И странная, леденящая ясность.
«В четверг, ночью», – наконец выдохнула она, опуская взгляд. Голос был тихим, хриплым. Маска упала. Осталась только обнаженная, неуклюжая правда, стоящая между нами в тесной комнате.
«В одну сторону?» – уточнил я, хотя ответ был уже ясен.
Она кивнула, не поднимая головы. Плечи её ссутулились. «Я… Я не знала, как тебе сказать. Мы так… отдалились».
«Да, – согласился я. – Отдалились». Я сел на край кровати. Пружины жалобно скрипнули. «Так что, Марина… она в Осло?»
Катя отрицательно покачала головой. «Её там нет. Это… это была просто удобная история». Она села рядом, но между нами оставалась дистанция в целую жизнь. «Я встретила того человека год назад. На конференции. Он… Он там живет».
Я слушал её ровный, монотонный рассказ. Не было ни оправданий, ни просьб о прощении. Просто констатация фактов, как отчет о проделанной работе. Как будто речь шла не о крахе нашей семилетней жизни, а о переезде в другой офис.
И самое странное – я не чувствовал ярости. Сквозь онемение пробивалась лишь горькая, щемящая жалость. К ней. К себе. К нам, которые когда-то, смеясь, запутались в двух концах этого старого шарфа, а теперь даже не могли найти, с какого края начать, чтобы распутать этот узел.
«И что теперь?» – спросила она, наконец посмотрев на меня. В её глазах была пустота и вопрос.
«Теперь ты уезжаешь в четверг ночью, – сказал я, вставая. Голос не дрогнул. – А я… я остаюсь здесь».
Я вышел из спальни, оставив её одну с полуупакованными вещами и разбитой иллюзией красивого ухода. В гостиной я опустился в кресло и уставился в окно. Начинало смеркаться. В стекле отражалась комната – наша комната, которая уже переставала быть нашей.
Она вышла через час. Сумка стояла у двери.
«Я пойду к маме на эти два дня. До… до вылета».
«Хорошо», – ответил я.
Больше нам не о чем было говорить. Вся боль, все недосказанности, все «почему» и «как так вышло» остались висеть в воздухе квартиры, как тяжелый запах старой пыли и чужих духов.
Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Тишина, наступившая после, была иной. Не пугающей, а… просторной. Горькой, но чистой. Я досидел до темноты, пока окно не превратилось в черное зеркало, и в нем отразился только одинокий силуэт в пустом кресле.
Через три дня, в четверг ночью, я лежал в постели и слушал, как за окном, высоко в небе, со вздохом пролетает самолет. Я не знал, был ли это её рейс. И это уже не имело значения. Она улетела. Билет в одну сторону был использован. Моя же дорога, пока еще неясная и размытая, лежала здесь, среди оставшихся вещей, воспоминаний и этой новой, непривычной тишины. Первой ночи того, что будет называться «после».