Шёл третий час ночи. Дребезжащий звук разбудил меня не сразу, а будто вполз в сон по капле, зацепился за край сознания и потянул наверх. Я лежал неподвижно, слушая собственное сердце и этот странный, короткий щелчок. Металлический. Точно вкручивающийся в темноту винт. Он раздавался из угла комнаты, где на стене, подмазанной лунным светом из окна, была обычная розетка с белым пластиковым корпусом.
Я приоткрыл веки на едва заметную щель. Свет от уличного фонаря падал на Алину. Она спала, или делала вид, что спит, уже полчаса назад, когда я осторожно повернулся к ней спиной. Теперь она медленно, с неприсущей ей во сне плавностью, откинула одеяло и села на краю кровати. Я затаил дыхание. Её силуэт был чёток и безмолвен. Она встала, босые ноги бесшумно коснулись паркета, и она пошла не к двери, не на кухню за водой, а прямо к той самой стене.
В лунном свете её рука казалась бледным призраком. Она поднесла пальцы к розетке, но не к отверстиям для вилки. Её указательный палец нажал на правый верхний угол лицевой панели, потом на левый нижний. Раздался тот самый щелчок — сухой, отлаженный. Белая пластиковая панель отъехала в сторону, а из-под плинтуса, прямо под ней, бесшумно выдвинулся тонкий, не шире спичечного коробка, металлический лоток. Алина вынула оттуда маленький чёрный блокнот в твёрдом переплёте и ручку. Она присела на корточки, прислонившись спиной к стене, открыла блокнот и начала писать. Шёпот шариковой ручки по бумаге был громче любого крика в этой тишине.
Я смотрел, не веря глазам, чувствуя, как холодная волна поднимается от пяток к затылку. Она писала минуту, может, две. Потом аккуратно закрыла блокнот, вернула его в щель, нажала что-то сбоку — лоток задвинулся, панель розетки встала на место. Она проделала всё с такой автоматической точностью, будто повторяла этот ритуал сотни раз. Вернулась в постель, вздохнула и через несколько минут её дыхание стало ровным и глубоким. А я лежал, глядя в потолок, где плясали отсветы от проезжающих машин, и пытался понять, где я всё это время жил.
Утро было солнечным и фальшивым. Алина варила кофе, её волосы пахли моим шампунем, яблоком и корицей.— Ты как спал? — спросила она, ставя передо мной чашку.— Нормально, — мой голос прозвучал хрипло. — Только в середине ночи проснулся. Тебя не было рядом.Она слегка нахмурилась, помешивая ложечкой сахар в своей чашке.— Мне тоже не спалось. Пошла в гостиную, посидела в телефоне. Наверное, ты не заметил, когда я вернулась.Она лгала. Лгала так спокойно, глядя мне прямо в глаза, что у меня похолодели пальцы на кружке. Я кивнул, сделав глоток горькой жидкости.
Дождавшись, когда она уйдёт на работу, я бросился к розетке. Руки дрожали. Я повторил последовательность: верхний правый угол, нижний левый. Щелчок. Панель отъехала. Лоток. Чёрный блокнот лежал внутри, как маленький гроб. Я вынул его, будто это была бомба.
Страницы были исписаны её аккуратным, чуть наклонным почерком. Первый раздел: «Пароли». Все мои: от почты, соцсетей, банковского приложения, даже от форума по моделизму, о котором, как мне казалось, никто не знал. Даты последних изменений.
Второй раздел: «Распорядок». «Понедельник-пятница: подъём в 7:15, душ 8 минут, завтрак – овсянка, выход из дома в 8:30. Вечером – спортзал (вт, чт), в остальные дни – сериалы или работа за ноутом. Перед сном проверяет почту. Ложится в 23:30. Засыпает на правом боку».
Третья часть заставила меня сесть на пол, прислонившись к холодной стене. «Уязвимые места». Это был список.«1. Боится показаться неудачником в глазах отца. Тема для давления.2. Гиперответственность. Можно возложить вину за любую мелкую проблему – будет чувствовать себя обязанным её исправить.3. Клаустрофобия (лёгкая, после инцидента в детстве в лифте). В состоянии стресса может запаниковать.4. Сильнее всего переживает не за себя, а за потенциальный вред близким (мать, сестра). Угроза косвенного вреда – эффективный рычаг.5. Привязанность к дому. Боится потерять „своё место“.»
В конце, на последней странице, свежая запись, сделанная ночью: «Проявил подозрения по поводу моего ночного отсутствия. Усилить режим „нормальности“. Предложить поездку к родителям на выходные. Снизить давление, дать ощущение контроля. Мониторить переписку в Telegram, особенно с коллегой Марком (завязать разговор о возможном сокращении, вызвать тревогу и отвлечь).»
Я сидел на полу, перечитывая строчки, и мир вокруг рассыпался на пиксели. Это не была измена в привычном смысле. Это было что-то хуже. Это было изучение. Тактическое. Целенаправленное. Она не просто жила со мной. Она проводила разведку на моей территории. Каждая наша улыбка за ужином, каждый разговор о планах, каждая ссора и примирение — всё это было полем для сбора данных. Она знала меня лучше, чем я сам, но не для любви. Для управления.
Вечером она вернулась с работы с коробкой миндальных эклеров, моих любимых.— Привет, дорогой! Как день? — Она поцеловала меня в щёку. Её губы были тёплыми и мягкими. Я почувствовал тошноту.— Нормально, — сказал я, глядя, как она вешает пальто. — Устал.— Знаешь, я подумала, — начала она, расставляя пирожные на тарелке. — Давно не видели родителей. Может, махнём к ним в субботу? Мама спрашивала.Пункт из блокнота ожил в её словах. «Дать ощущение контроля». Предложение, от которого я не смогу отказаться, потому что я «привязан к дому и семье». Уязвимое место номер пять.
— Не знаю, — сказал я, и моё сопротивление, должно быть, прозвучало необычно. Она повернулась ко мне, и в её глазах на долю секунды промелькнуло не понимание, а быстрая, аналитическая переоценка. Как шахматист, увидевший неожиданный ход.— Что-то случилось? — спросила она, приближаясь. Её взгляд сканировал моё лицо, ища микротрещины в исполнении.— Всё в порядке. Просто работа. Марк сегодня намекнул, что в отделе возможны сокращения.Я произнёс это нарочно, чтобы посмотреть на её реакцию. Согласно её же записи, она должна была «завязать разговор о возможном сокращении, вызвать тревогу и отвлечь». Она слегка наклонила голову.— Ох, это неприятно. Но ты же один из лучших специалистов, тебя не тронут. Не надо паниковать. Давай не будем портить вечер, попробуй эклер.Она говорила успокаивающе, но её слова были точным исполнением инструкции. Это был диалог по скрипту, который она написала сама.
В ту ночь я не спал. Лежал и думал о годах, прожитых вместе. О том, как мы встретились на курсах испанского, как она первой заговорила со мной. Не было ли это частью плана? Я вспоминал моменты, когда её решения странным образом совпадали с моими тайными желаниями или разрешали мои внутренние конфликты. Я думал, что это родство душ. Теперь я видел мастерски проведённую операцию.
Я не мог больше лежать рядом. Я встал и вышел в гостиную. Сел в кресло у окна. На улице был туман, фонари превращались в размытые световые шары. Кем она была? Шпионом какой-то корпорации? Агентом? Или просто человеком с такой глубокой, патологической потребностью контролировать, что любовь для неё была лишь разновидностью системы управления?
Утром я сказал, что уезжаю в командировку на два дня. Срочный аудит в филиале. Она мгновенно выразила обеспокоенность, спросила детали, но в её глазах читался быстрый расчёт: это отклонение от расписания, его нужно внести в блокнот и выработать ответную стратегию.
Я не поехал в филиал. Я снял номер в дешёвой гостинице на окраине. Отключил телефон. Сидел в тишине и пытался собрать себя из осколков. Кого она любила? Образ, который я ей предъявлял, или тот список уязвимостей, который она сама составила? Была ли хоть одна настоящая эмоция за все эти годы? Я вспомнил, как она плакала на похоронах моей бабушки. Её дрожь, когда мы заблудились однажды в горной поездке. Неужели всё это тоже было рассчитано?
Вернувшись через два дня, я застал дом в идеальной чистоте. Пахло корицей и свежевымытым полом. Она обняла меня у порога, и её объятие было крепким, почти жадным.— Я так скучала, — прошептала она в плечо. И в этом «скучала» я впервые услышал что-то, кроме стратегии. Какую-то хрупкую, человеческую ноту. Или это тоже было частью игры?
Ночью я снова услышал щелчок. На этот раз я не притворился спящим. Я открыл глаза и сел на кровати. Свет от фонаря падал прямо на неё. Она замерла у стены, с блокнотом в руках, увидев, что я наблюдаю. Мы смотрели друг на друга через полумрак комнаты. Никто из нас не дышал.
— Что это, Алина? — спросил я тихо. Мой голос звучал чужим.Она не ответила. Её лицо, обычно таким выразительным, было каменной маской. Потом маска дала трещину. Не в страхе или гневе. В усталости. Глубокой, вселенской усталости.— Это инструкция, — наконец сказала она. Её голос был ровным, без интонаций. — Как тебя любить.
Она подошла к кровати и протянула мне блокнот. Я взял его.— Я не умею, — прошептала она, и её глаза блеснули. — Не умею просто так. Не понимаю, что чувствуют другие люди. Я вижу логику, схемы, причинно-следственные связи. Вижу страхи и слабости. Вижу, как всё устроено. Но не чувствую. Я… я изучала тебя. Чтобы понять. Чтобы сделать правильно. Чтобы ты не ушёл.Она говорила, и я видел в ней не монстра, не шпиона, а потерянного, испуганного человека. Человека, который построил вокруг себя сложнейший механизм симуляции, потому что иначе мир для него был слишком хаотичным и непонятным.
— Все эти пароли… привычки… — начал я.— Чтобы не ошибиться. Чтобы не сделать тебе больно случайно. Ты не представляешь, как это страшно — каждый день бояться сказать или сделать не то. Любовь для меня — это высшая математика, в которой нет учебников. Вот мой.Она кивнула на блокнот в моих руках.
Я листал страницы, и теперь видел их иначе. Да, это был сборник данных. Но это были и конспекты студента, отчаянно пытающегося сдать экзамен по предмету, который все другие осваивают интуитивно. «При конфликте сначала молчит — не уходить, дать время. После приносит чай. Это знак примирения». «Ценит, когда я интересуюсь его моделизмом, даже если не понимаю. Задавать вопросы про детали раз в неделю». «Боится высоты. На балконе подходить близко к перилам только если он внутри, иначе волнуется».
Это не было злонамеренным. Это было отчаянной попыткой быть нормальной. Любящей.
Я закрыл блокнот. Мы сидели друг напротив друга в холодной лунной комнате, разделённые пропастью её откровения.— Мне нужна помощь, — тихо сказала она. — Я знаю, что это ненормально. Но я не хотела терять тебя. Ты… ты единственный, кто заставил меня захотеть научиться.
Я посмотрел на её руки, сцепленные в белых от напряжения костяшках. На ту самую розетку, которая была сейфом для её чудовищного и трогательного дневника наблюдений. На её лицо, на котором наконец-то не было идеально выверенного выражения, а была лишь нагая, неумелая боль.
И я понял, что выбор теперь за мной. Между страхом перед масштабом обмана и странным состраданием к его причинам. Механизм был обнажён и сломался. Теперь нам предстояло решить, сможем ли мы собрать что-то новое. Не из слежки и паролей, а из этой хрупкой, ночной правды, которая лежала между нас, как осколки разбитого зеркала.