Картонная коробка из-под обуви стояла на дне шкафа, присыпанная слоем шелковистой пыли. Я вытащил её, оставив на полированном паркете два светлых прямоугольника. Внутри лежали старые конверты с открытками, браслет из ракушек, купленный на каком-то южном курорте, и пачка писем, перевязанных ленточкой. Я собирался всё это выбросить. Шесть месяцев — срок, который, как мне казалось, давал право на такую жестокость. Полгода с того дня, как гроб опустили в сырую землю.
Снизу, под стопкой фотографий, лежала тетрадь в тёмно-синем кожаном переплёте. Я никогда её не видел. Пальцы, коснувшись гладкой поверхности, оставили чёткие отпечатки. Я открыл её. Узнал почерк сразу — эти быстрые, с лёгким наклоном вправо буквы, которые я когда-то считал олицетворением её живости. Это был дневник. Не ежедневные записи, а отрывочные заметки, мысли. Я начал листать с конца, машинально. И замер.
Последняя запись была датирована днём до аварии. Чернила, яркие синие, будто высохли только вчера. «Всё готово. Завтра я умру. А через полгода воскресну с новым именем и паспортом в другой стране с ним. Он ждёт. А этот дурак будет годами оплакивать мою могилу».
Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, как сироп. Я прочитал строчки ещё раз. Потом ещё. Слова не складывались в смысл, они были как осколки стекла, рассыпанные по полу. «Этот дурак». Это обо мне. Обо мне, который действительно приходил на могилу каждое воскресенье, приносил белые хризантемы, которые она не любила, но я почему-то забыл. Который хранил её духи на тумбочке и просыпался ночью от запаха, которого на самом деле не было.
Я встал, пошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. За окном шумел вечерний город, жил своей жизнью. А у меня внутри всё провалилось в тишину. Я вспомнил день похорон. Закрытый гроб. «Не рекомендуем, – сказал церемониймейстер, – вид может быть… тяжёлым». Я кивнул, благодарный за эту ложь во спасение. Теперь эта ложь обрела другую форму. Восковая кукла. Они купили восковую куклу, чтобы положить её в гроб, а она, моя живая, дышащая Катя, в это время уже… где? В аэропорту? С новым паспортом на другое имя? С ним.
«Он». Любовник. Я даже не знал о его существовании. Вернее, знал, но отказывался знать. Мельком увиденный смс-сигнал на её телефоне, новый оттенок духов, задержки на «работе». Я приписывал это своей паранойе, своей неуверенности. Оказывается, инстинкт не врал. Врала она.
Я сел на пол, прислонившись к стене, и продолжил читать. Записи были короткими, как щелчки бича. «Сегодня сказала, что хочет детей. Он смотрел на меня так, будто я сошла с ума. А этот идиот обрадовался, полез обнимать». «Страховка оформлена. Сумма приличная. Хватит на жизнь где-нибудь на побережье. Надо будет привыкнуть к имени София». «Ненавижу этот серый город. Ненавижу его занудные разговоры о работе. Ненавижу эту жизнь, которая будто не моя». И ещё десятки таких записей. Каждая — маленький гвоздь, вбитый в крышку гроба, который был мне уготован.
Встал я только тогда, когда в комнате полностью стемнело. Руки дрожали. Я включил свет, и яркий поток обжёг глаза. Подошёл к комоду, взял в руки фарфоровую статуэтку танцующей балерины — подарок на нашу первую годовщину. Она всегда стояла здесь. Я поднял её и со всей силы швырнул в стену. Хрустальный звон, миллионы осколков, разлетевшихся по ковру. Звук был приглушённым, неудовлетворяющим.
Потом я заметил на последней странице дневника, в углу, едва различимый набор цифр. Не дата. Шесть цифр. Как код. Я знал, что это. Код от сейфа, который стоял у её родителей на даче. Они отдали его мне на память, сказали: «Разбери её вещи там, если сможешь». Я не смог. До сегодняшнего дня.
Дорога на дачу в предрассветных сумерках была пустой и сюрреалистичной. Я вёл машину на автомате, а в голове крутился кадр: вот она, живая, смеётся, закидывает голову. А потом этот же смех, но уже направленный на меня, над моей доверчивостью, над моим горем. «Этот дурак будет годами оплакивать мою могилу».
Сейф стоял в углу старого гаража, покрытый паутиной и пылью. Мои пальцы дрожали, когда я набирал цифры. Щелчок был громким в тишине. Внутри лежали папки. Документы. Дубликат её паспорта, но уже на имя Софии Мартен. Билеты в один конец. Париж. На дату через три дня после аварии. И фотографии. Десятки фотографий. Они были вместе. На берегу моря, в кафе, просто обнявшись на фоне какой-то улицы. Он был старше её, седой, с уверенным, спокойным взглядом человека, который всегда получает то, что хочет. А она… Она смотрела в объектив так, как никогда не смотрела на меня. Без тени усталости, без привычной полуулыбки. С открытым, ликующим счастьем. Это был взгляд человека, нашедшего выход из клетки. Клеткой был я.
Среди бумаг нашёлся конверт с деньгами. Доллары. И ключ. Ключ от сейфовой ячейки, судя по бирке, в одном из банков города. Я взял всё.
В банке, предъявив ключ и свой паспорт (они были оформлены, когда мы ещё считались семьёй), я получил небольшую металлическую коробку. В ней лежало письмо. На её имя. От него. И ювелирная шкатулка. Я открыл её. Внутри, на чёрном бархате, лежало кольцо. Не обручальное. Массивное, из белого золота, с большим сапфиром. Тот самый камень, который она однажды показала мне в журнале и сказала: «Обожаю этот цвет. Цвет свободы и глубины». Тогда я лишь пообещал когда-нибудь купить такое. Он купил. И положил сюда, чтобы она надела его уже в новой жизни.
Я вышел из банка на шумную улицу. Солнце светило ярко, люди спешили по своим делам. Я стоял с этой коробкой в руке и чувствовал себя призраком. Призраком собственной жизни. Всё, что было моим — любовь, горе, память — оказалось сценой, на которой я сыграл роль глупца. И спектакль окончен. Актриса получила свои аплодисменты и ушла за кулисы, в другую реальность.
Я не поехал в полицию. Не стал звонить её родителям. Страховку она уже получила, наверное, через своего «него». Я вернулся домой. Аккуратно сложил всё обратно: дневник, фотографии, билеты, кольцо. Всё в ту же синюю коробку из-под обуви.
На следующее утро я отнёс её на мусорный полигон за городом. Не на помойку у дома, а именно туда, где хлам прессуют и закапывают в землю. Я наблюдал, как грузовик поднимает контейнер и опрокидывает его содержимое в общую яму. Коробка исчезла в груде другого хлама. Её затоптали, засыпали. Как ту восковую куклу в гробу.
Я не пошёл на кладбище в это воскресенье. И в следующее. Я продал квартиру, взял отпуск и уехал. Не в Париж, разумеется. В маленький город у моря, который она так ненавидела в своих записях за его спокойствие. Я снял комнату в доме у воды. По утрам выхожу на берег и смотрю на горизонт. Иногда мне кажется, что где-то там, на другом конце этой водной глади, она тоже стоит и смотрит на море. С новым именем, с чужим кольцом на пальце и с тем же ледяным камнем вместо сердца. Она думает, что обрела свободу. А я, наконец, перестал оплакивать могилу, которой никогда не было. Моё освобождение оказалось тихим. Без нового паспорта. Просто в тот день, на свалке, я закопал в землю не картонную коробку, а того наивного дурака, которым был. И пошёл прочь, не оглядываясь.