Мой телефон лежал на кухонном столе, экраном вниз. Это была новая привычка, возникшая неделю назад, когда я заметил едва уловимую тень в её глазах, мелькавшую каждый раз, когда я брал устройство в руки. Я начал класть его экраном вниз инстинктивно, как будто закрывая чьё-то навязчивое лицо.
Звонок от клиента заставил меня схватить телефон и быстро пройти в кабинет. Разговор был долгим и утомительным, полным цифр и претензий. Закончив, я потянулся к стакану с водой, который она принесла мне ещё утром. Конденсат на стекле оставил влажное кольцо на столешнице. Я поставил стакан обратно, и телефон, случайно задетый локтем, упал на пол с глухим пластиковым стуком.
Поднимая его, я увидел новую, тонкую паутинку трещин на защитном стекле в правом верхнем углу. Вздохнув, я нажал кнопку, чтобы проверить ущерб. Экран ожил, показывая стандартный рабочий стол. И тут мой взгляд зацепился за иконку в дальнем углу, в папке «Утилиты». Маленький, ничем не примечательный синий щит с белой галочкой. Я никогда не устанавливал это приложение. Название под ним было безобидным, что-то про «Безопасность устройства».
Пальцы похолодели. Я открыл настройки, раздел «Управление доступом». Там оно и было. «Родительский контроль. Активен. Управляющее устройство: LG K52». У Анастасии была именно эта модель, прошлогодний недорогой телефон, который она упорно не хотела менять, говоря, что ей хватает.
В гостиной тихо играло радио. Я слышал, как она передвигает стулья на балконе, где развешивала бельё. Звуки были обычными, бытовыми, уютными. Но внутри меня что-то рухнуло, оставив после себя ледяную, звонкую тишину.
Я открыл приложение. Интерфейс был простым и безжалостным. Полный доступ ко всем сообщениям. История звонков. Геолокация в реальном времени с отметками «дом», «работа», «спортзал». Весь журнал браузера. Даты, время, продолжительность сеансов. Всё аккуратно разложено по полочкам, как в отчёте для начальства. Последняя проверка была сегодня, в 8:15 утра, когда я вышел из дома. Время совпадало с тем, когда она, целуя меня на прощание, поправила воротник пиджака. Её пальцы тогда были тёплыми.
Я встал и, не отрывая взгляда от экрана, прошёл в спальню. Её телефон лежал на тумбочке рядом с книгой и очками. Сердце колотилось где-то в горле. Я взял его в руки. Она не ставила пароль, всегда говорила, что ей нечего скрывать. Я провёл пальцем по экрану, открыл всё ту же папку «Утилиты». Тот же синий щит. Та же иконка.
Нажал. Приложение открылось. Интерфейс был идентичен тому, что я только что видел, с одним критическим отличием. В верхнем правом углу, рядом с её именем, горел зелёный переключатель: «Контроль за этим устройством отключён». Сводка пустая. Разрешения нулевые. Её устройство было чистым листом. Моё – открытой книгой, в которой она читала каждый день.
Из балкона донесся звук захлопывающейся двери. Я быстро положил телефон на место, вернулся в кабинет, уставившись в свой треснувший экран. Шаги приближались по коридору.
«Обед будет через полчаса», – сказала она, останавливаясь в дверях. Её голос был ровным, спокойным. Она улыбалась. Я поднял на неё глаза, пытаясь разглядеть в этом лице – знакомом до каждой веснушки, до морщинок у глаз – того незнакомца, который последние месяцы жил у меня в кармане.
«Хорошо», – выдавил я. Мои пальцы сжали телефон так, что кости побелели.
«Ой, ты разбил?» – она сделала шаг внутрь, её взгляд скользнул по экрану. В её глазах не было ни капли удивления или беспокойства. Была лишь быстрая, профессиональная оценка. Как будто она проверяла отчётный показатель. «Надо будет заказать новое стекло», – добавила она и повернулась, чтобы идти. Её движения были плавными, привычными. Частью домашнего пейзажа, который внезапно стал декорацией в чужом спектакле.
Я не мог говорить. Не мог спросить. Вопросы булькали у меня внутри, как кипяток, ошпаривая всё, во что я верил. Доверие. Искренность. Близость. Они рассыпались в пыль, оседая на мебель, на её любимую кружку, на совместные фотографии на стене.
Весь тот день я действовал на автопилоте. Разговаривал, ел, улыбался. Она рассказывала про подругу с работы, про скидки в супермаркете. Каждое её слово теперь отзывалось двойным дном. Каждый взгляд казался взвешивающим, проверяющим. Я ловил себя на том, что анализирую её фразы: это вопрос-ловушка? Это намёк на то, что она увидела в моих сообщениях?
Ночью я лежал без сна, глядя в потолок. Она спала рядом, повернувшись ко мне спиной, дыхание ровное и глубокое. Бездна шириной в сантиметр. Я медленно, стараясь не скрипеть пружинами, поднялся и вышел из комнаты. Взял её телефон в кухне. Сел у окна, за которым горел тусклый свет фонаря.
Я искал хоть что-то. Признак тревоги, вины, хоть какого-то объяснения. Сообщения были обычными, разговоры с подругами о быте. Фотографии – цветы, небо, наши кот. Никаких следов другой жизни. И от этого становилось ещё страшнее. Это не было импульсом ревности, вспышкой паранойи. Это была выверенная, спокойная, ежедневная система. Архитектура контроля, построенная на лжи. А ложь была в том, что её телефон был «чистым». Он был не чистым. Он был зеркалом, которое показывало только то, что она хотела показать. Моё же было окном, в которое она смотрела, оставаясь невидимой.
На следующий день я пошёл в офис. Сидел на совещании, и моё местоположение аккуратно отмечалось точкой на карте в её приложении. «Активен. В офисе». В обеденный перерыв я вышел на улицу и просто пошёл. Без цели. Прошёл несколько кварталов, свернул в парк, сел на холодную скамейку. Я вынул телефон и открыл приложение. Смотрел на него, как на живую, зловредную сущность. Потом зашёл в настройки. «Удалить приложение». Система запросила пароль. Пароль, которого я, конечно, не знал.
Я вернулся домой позже обычного. Она встретила меня у двери. «Задержался?» – спросила она, принимая мой пиджак. Её голос был лёгким, но взгляд быстро скользнул по моему лицу, как сканер.
«Да, дела», – пробормотал я, проходя на кухню. На столе уже стоял ужин. Всё было как всегда. И от этой нормальности воздух стал густым, как сироп. Я больше не мог.
«Настя», – сказал я, не садясь за стол. Я стоял посреди кухни, и между нами лежало всего три шага, которые вдруг стали дистанцией в световые годы.
Она обернулась от плиты, подняла брови. «Что-то случилось?»
«Что это за приложение?» – мои слова повисли в тишине. Я не уточнил, какое. Не было нужды.
Мгновение она просто смотрела на меня. Потом что-то в её позе изменилось. Спало мягкое, домашнее обличье. Плечи распрямились, взгляд стал сосредоточенным, почти деловым. Она не стала отрицать. Не стала притворяться удивлённой. Она вытерла руки о полотенце и медленно кивнула.
«Я видела, как ты смотрел на мой телефон прошлой ночью», – сказала она просто. Никаких эмоций. Констатация факта.
«Ты следила за мной», – сказал я. Это тоже не был вопрос.
«Я заботилась», – поправила она. Её голос был твёрдым, убеждённым в своей правоте. «О нашей семье. О нашем спокойствии. Вокруг столько соблазнов, столько лжи. Я просто хотела быть уверенной».
«Уверенной в чём?» – мой голос дал трещину. «В том, что я не изменю? В том, что не совру про сверхурочные? Ты строила уверенность на тотальной слежке. Как над ребёнком. Или над заключённым».
«Ты сам всё дал!» – в её голосе впервые прорвалось что-то острое, почти гневное. «Своими полуночными переписками с коллегами. Своими «деловыми ужинами», которые я не могла проверить. Ты создал почву для недоверия, а я просто взяла инструменты, чтобы это недоверие устранить».
Я слушал и понимал, что мы говорим на разных языках. Для неё это была логика крепости: выше стены, крепче замки. Для меня – пожар, уничтоживший сам фундамент дома.
«А твой телефон?» – спросил я тихо. «Почему на твоём телефоне эта функция отключена? Почему ты выставила одностороннее зеркало?»
Она отвела взгляд, посмотрела на окно, в чёрное стекло которого отражалась наша кухня – идеальная, неживая картинка. «Мне это не нужно. У меня нет секретов от тебя», – сказала она, но её голос звучал уже не так уверенно. Это была заученная фраза. Часть системы.
Я посмотрел на наш ужин, на пару тарелок, на салатницу. На жизнь, которая вдруг оказалась инсценировкой. И понял, что больше не могу в ней участвовать. Не могу есть с человеком, который держал меня под стеклянным колпаком, притворяясь, что мы вместе дышим одним воздухом.
«Я ухожу», – сказал я. Слова вышли лёгкими, как будто я сбросил гирю, которую нёс всё это время, не замечая тяжести.
Она не заплакала. Не стала умолять. Она лишь кивнула, снова тем деловым, отстранённым кивком. «Как хочешь. Но подумай. Ты разрушаешь всё из-за какой-то программы».
«Не из-за программы, Настя», – сказал я, уже поворачиваясь к выходу из кухни. «Из-за того, что она показала. Что нас уже нет».
Я ушёл той же ночью, взяв только пару вещей в старый спортивный рюкзак. Последнее, что я видел, выходя из квартиры, – это её силуэт в дверном проёме спальни. Не двигалась, не звала. Просто наблюдала, как точка на карте её приложения медленно удаляется от дома, пока не исчезнет из зоны видимости навсегда.