У меня в профессии есть любимая игра: угадай, кто пришёл на приём — собака или кошелёк.
Иногда заходят оба, но один явно главнее.
В тот день первым в кабинет вошёл кошелёк.
Мужчина лет сорока пяти, аккуратный, в чистой, но как будто нарочито неброской куртке. Лицо — «я всё контролирую», взгляд — «только попробуйте мне что-то продать». В руке — поводок. На другом конце поводка — собака.
Собака была… прекрасная.
Средний метис, что-то овчаристое, что-то дворняжистое, рыжая, уши полустоячие, глаза — те самые, из породы «я всё понимаю, но молчу, чтобы не расстраивать». Лапы крепкие, грудь широкая, хвост аккуратно держит, не вьётся от счастья, но и не поджат.
Заходит, обнюхивает порог, внимательно смотрит на меня: «Так, ещё один человек в белом. Сейчас будем выяснять, ты хороший или из этих».
— Здравствуйте, — говорю я. — Кто у нас пациент?
— Собака, — сухо отвечает мужчина. — Это Рекс.
Рекс на слове «Рекс» слегка вздыхает: видно, что в душе он Сергей Петрович, но как назвали — так назвали.
— Что случилось у Рекса? — спрашиваю.
Мужчина сжимает поводок:
— Кашляет. Иногда блюёт. Есть хуже стал. Мы были… э… в клинике одной крупной. Нам там насчитали… — он вытаскивает из кармана сложенный в восемь раз листок, — в общем, вот. И сказали, что надо обязательно и срочно, иначе всё.
Листок с логотипом знакомой сети.
Я уже заранее сочувственно улыбаюсь — человеку, не клинике. Не всегда там зло, но иногда чек выглядит как сценарий финансового триллера.
— И? — спрашиваю. — Что вы думаете?
— Думаю, — сухо говорит он, — что мне столько не платят. И что меня где-то пытаются сделать… — он делает паузу, — очень щедрым.
И сразу, чтобы я не успел включить свои «какая жалость», добавляет:
— Я не против лечить собаку. Но давайте по-честному. Я не готов продавать почку ради анализа крови.
Рекс в этот момент смотрит на него снизу вверх. Взгляд такой: «Ну да, да, все мы тут не готовы, хозяин, я в курсе».
Я беру листок. Там действительно целый роман: анализы, УЗИ, рентгены, капельницы курсами, «обязательная госпитализация на три дня» и консультации всех, кроме, пожалуй, ветеринарного астролога.
— Вам диагноз хоть сказали? — уточняю.
— Сказали, — морщится мужчина. — Что-то с желудком, что-то с сердцем, возраст, всё как обычно. И что «надо не тянуть, а сразу вот по этой схеме». Сумму озвучили так, как будто я пришёл покупать машину.
Он замолкает, потом неожиданно честно добавляет:
— Понимаете, доктор… У меня в детстве не лечили ни одну собаку. «Умерла — и ладно». Я их хоронил во дворе сам. Я себе ещё пацаном клялся, что если заведу — буду лечить. Но я тогда не знал, сколько это стоит.
Он говорит это без истерики, просто как факт.
Рекс в этот момент кладёт голову ему на бедро.
Аккуратно так, без нытья: «я слышу».
Я осматриваю Рекса.
Морда у него не «всё, прощайте», а самая что ни на есть живая. Да, худоват. Да, дыхание местами тяжёлое, сердечко барабанит чуть не по возрасту. Да, живот местами чуть болезненный.
Но это не тот случай, когда собака выходит из машины и еле держится на ногах, а ты уже одной рукой звонишь в стационар, другой — ищешь катетер.
— Кашель как? — уточняю. — Сухой, влажный, с хрипами, по ночам, по утрам?
Мужчина напрягается:
— Сухой. Как будто что-то там застряло. Если бегает — бывает чаще. А ночью… — он пожимает плечами, — ночью мы оба уже никакие, я не различаю, если честно.
— Питается чем?
— Корм обычный, из магазина. Иногда кости даю. Ну, чтоб зубы чистить, — добавляет он, виновато кашлянув.
Рекс снова медленно поднимает на него глаза. В этих глазах недвусмысленно написано: «Мы потом поговорим о твоих костях, хозяин».
Я трогаю горло, грудную клетку, слушаю сердечко. Рекс терпит, только время от времени благодарно облизывает мне руку: спасибо, что не делаешь вид, будто меня здесь нет.
В целом картина вырисовывается понятная: не здоров, да, есть проблемы. Но не выглядит как «через час конец». Скорее как «мы годами жили как попало, а теперь организм пришёл за оплатой».
Я открываю рот, чтобы начать рассказывать, как всё обстоит, и тут мужчина вдруг выдыхает:
— Только, пожалуйста, по-человечески. Не как в прошлой клинике: «вот список, тут много непонятных слов и нулей».
Он делает паузу, смотрит мне прямо в глаза и говорит фразу, которая и дала заголовок этой истории:
— Если можно… сделайте подешевле.
И тут Рекс смотрит на него с таким выражением, что у меня внутри начинает хихикать циничный жилет:
«Подешевле, говоришь? А я, между прочим, твой лучший друг. Ты сколько за телефон в прошлом году отдал, помнишь?»
Я, конечно, не всевидящий, но пару вещей уже понял:
- Передо мной не чудовище, которое «хочет закопать собаку из экономии». Передо мной человек, который реально боится не потянуть чек.
- Собака ему важна. Это видно по тому, как он на неё смотрит, как держит ладонь на спине, даже когда спорит со мной.
- У меня сейчас два пути: либо надавить на чувство вины, либо включить мозг и выдержку.
— Давайте так, — говорю я. — Я сейчас озвучу вам, что я вижу, без ценников. А потом вместе решим, на что мы точно идём, а что можем пока оставить.
Он кивает, настороженно, как человек, которому в магазине предложили «посмотреть ещё вот это, вам пойдёт».
Объясняю:
— По внешнему виду и осмотру — да, у Рекса есть вопросы к сердцу и желудку. Он не молодой. Плюс корм, плюс кости, плюс, возможно, когда-то перенесённые инфекции. Я бы в идеале сделал ему несколько анализов: кровь, снимки грудной клетки и живота, может, сердце посмотреть более подробно.
Говорю спокойно, без пафоса и без «сейчас или никогда».
Мужчина слушает, сжимая поводок.
— А если… — мнётся он, — если я не потяну весь этот список? Что из этого обязательно, а что «хотелось бы»?
Вопрос шикарный. Я бы вывесил его над входом в каждую клинику.
Я беру листок с теми самыми блестящими «обязательными» исследованиями, кладу рядом белый лист и начинаю делить на две колонки:
— Смотрите. Вот это нам нужно, чтобы понять, насколько всё серьёзно (пишу «кровь», «снимок грудной клетки»). А вот это — чтобы уточнить нюансы и подобрать идеальные дозы и схемы (ещё несколько пунктов).
— Если у вас есть деньги на всё — отлично, сделаем всё. Если нет — мы идём по первой колонке, а вторую оставляем на потом, когда станет ясно, куда движемся.
— Но в прошлой клинике сказали, что всё важно, — тихо возражает он. — Что если я что-то вычеркну, я «забираю у собаки шанс».
— Всегда можно сказать фразу «вы забираете шанс», — отвечаю я. — Она отлично работает. Только шанс — он не только в анализах. Он ещё в регулярности лечения, в том, что вы вообще дойдёте до следующего приёма, а не спрячете глаза от стыда: «мне нечем платить».
Рекс внимательно слушает. Если бы умел кивать, кивал бы.
Мы в итоге договариваемся на разумный набор: кровь, один снимок, минимум «названий». Я по ходу объясняю, зачем каждый пункт, без «магии»:
— Вот это — чтобы понять, насколько уставшие органы.
— Вот это — чтобы увидеть, нет ли там ничего страшного в лёгких.
— Это — не обязательно прямо сейчас, мы сможем добавить позже, если что.
Мужчина спокойно, хоть и с болью, кивает. В кошельке у него явно не бесконечный космос, но и собаку он «резать по живому» не хочет.
— Можно честный вопрос? — вдруг спрашивает он.
— Конечно.
— Вы на мне сейчас… не знаю… меньше заработаете, чем могли бы, да?
Спрашивает странно, как будто я автомат по продаже услуг, а не живой человек.
Я чуть хмыкаю:
— Если бы я хотел заработать любой ценой, я бы сейчас тоже выложил вам листок на тридцать пунктов и сказал, что если вы не согласитесь, вы чудовище. Но мне потом с вами тут и с собой в голове жить. А я люблю, когда пациенты возвращаются не только раз — «расплатиться и исчезнуть», а много лет.
Он задумчиво смотрит на меня, потом — на Рекса.
Рекс в этот момент поворачивает голову и тоже смотрит на него. Такой синхрон, будто репетировали дома.
Анализы в тот день ничего апокалиптического не показали.
Да, сердце подуставшее. Да, изменения в лёгких, которые объясняют кашель. Да, желудок, который явно недоволен костями и случайной едой. Но это всё из серии «надо лечить и следить», а не «срочно выкапываем яму».
Я расписываю ему схему: таблетки, режим, через сколько показаться, что отслеживать дома.
— Сразу предупреждаю, — говорю. — Волшебной палочки нет. Мы не вернём ему щенячьи прыжки. Но если всё делать, как договоримся, он сможет гулять, дышать, жить нормальной собачьей жизнью без танцев с бубном каждый день.
— И самое главное, — добавляю, — лечение — это не разовый подвиг, а марафон. Лучше вы будете месяцами тянуть по небольшой сумме, чем один раз выложите всё и потом будете экономить на каждой таблетке.
Мужчина долго молчит, потом кивает:
— Это похоже на правду.
И неожиданно добавляет:
— Я, если честно, больше за себя боялся. Что не потяну. И что меня же потом ещё и обзовут жмотом. А он-то… — он гладит Рекса по шее, — он вообще не в курсе, сколько всё это стоит.
Рекс в ответ облизывает ему руку. Но я не уверен, что «не в курсе».
Через два месяца он приходит снова. Уже без напряжения в плечах.
Рекс бодро заходит в кабинет, тянет к столу, хвостом машет так, что стетоскопы колышутся.
— Ну что, эконом-вариант, — говорю я собаке. — Как дышится?
Дышится ему явно лучше: кашель стал редким, живот не такой напряжённый, глаза повеселели. Мужчина тоже выглядит иначе — как человек, который перестал стоять на краю финансовой пропасти и отступил на пару шагов.
— Работает ваша схема, — говорит он. — Я даже… — смущается, — перестал на ценники так материться.
— И как ваши отношения с «сделать подешевле»? — спрашиваю.
Он усмехается:
— Знаете, я понял, что «подешевле» — это не значит «ничего не делать». Это когда разумно, а не минимально. Когда вы объясняете, за что платишь. И когда вот эта морда, — он трогает Рексу щёку, — вечером кладёт голову на колени, а не лежит и дышать не может.
И вдруг добавляет:
— И ещё я понял… я в той клинике сам виноват наполовину. Они насчитали, а я струсил спросить: «а что из этого правда нужно?». Только бумажку схватил и убежал.
Рекс в этот момент, как будто подтверждая, скосил на него глаза: мол, ну да, бывает.
Меня часто хотят превратить в либо святого, который «лечит бесплатно, потому что животные», либо в злодея, который «делает деньги на чужом горе».
А я между этим бегаю, как тот самый Рекс на приёме: туда-сюда, пытаясь не скатиться в крайность.
История с ним — про то, что просить сделать по-честному — не стыдно.
Стыдно делать вид, что у тебя всё хорошо, соглашаться на неподъёмные суммы, а потом исчезать, перестав приходить и говорить себе: «ну, значит, судьба».
Хозяин Рекса в этот день честно признался:
— Я боюсь за кошелёк не меньше, чем за собаку.
И собака в этот момент смотрела на него так, как будто отлично знала, сколько он стоит как человек: не по сумме на карточке, а по тому, что пришёл второй раз, даёт таблетки вовремя, гуляет, слушает, спрашивает.
Цены в ветеринарии я изменить не могу.
Мировую экономику — тоже.
Но я могу, по крайней мере, каждый раз спрашивать себя:
«Я сейчас лечу собаку или обслуживаю чужой страх и чьи-то KPI?»
И иногда, когда начинаю заноситься в сторону «ну давайте ещё это, и это, и это», в голове всплывает Рекс с его взглядом: «ты точно уверен, доктор, что нам это всё надо?»
И я, как ни странно, каждый раз немного дешевею. В хорошем смысле.