Иногда меня спрашивают:
— Пётр, вас же там, наверное, постоянно кусают?
Я обычно отвечаю:
— Конечно. Просто большинство пациентов мелкие, так что репутация врача страдает сильнее, чем пальцы.
И добавляю про себя: иногда укус — это не «злая собака» и не «невоспитанный кот», а очень точный способ мироздания дать тебе подзатыльник: «остановись, подумай ещё раз».
История с котом Барсом как раз из таких.
В тот день у меня был вполне обычный приём.
«Обычный» — это когда:
- один кот в переноске поёт арии так, будто его везут в СИЗО;
- один пёс укладывается в дверях так, чтобы больше никто не мог зайти;
- одна хозяйка рассказывает историю болезни сразу с времён беременности своей бабушки, чтобы я точно ничего не пропустил.
И вот, между этими классическими персонажами в кабинет вплыла она.
Женщина лет сорока пяти, аккуратная, но всё лицо — сплошная тревога. Под мышкой — папка с анализами. В другой руке — переноска, в которой кто-то тяжело вздыхал так, будто уже попрощался с этим миром и половиной соседей.
— Здравствуйте, — сказала она с порога, не присаживаясь. — Я к вам… за вторым мнением. Хотя, если честно, я уже почти согласилась на первое.
Поставила переноску на стол, положила рядом папку. Жест «я принесла всё, что у меня есть: кота и душевное равновесие, которого уже нет».
Из переноски на меня посмотрели жёлтые глаза.
Кот был крупный, рыжий, с белой грудкой и таким видом, будто его разбудили посреди очень важного сна про миску.
— Пётр, — представился я. — А вас как?
— Меня — Лена, — ответила женщина. — Его — Барсик, но дома мы зовём Барс. Хотя сейчас я его больше зову «бедный мой мальчик, как же ты там».
Голос дрогнул.
— Садитесь, Лена, — сказал я. — Давайте по порядку. Что случилось с Барсом? И кто из вас двоих уже записался к кардиологу от нервов?
Она слабо усмехнулась и села:
— Я. Он пока держится.
История, как это часто бывает, напоминала снежный ком, который покатился с маленькой горки «что-то мне кажется, он похудел».
Сначала Лена заметила, что Барс стал как-то тихо пить воду на кухне и реже просить еду. Потом — что он забирается спать под кровать, а не на подоконник. Потом показалось, что он «слишком спокойный».
— Он раньше, — говорит Лена, — как заводной был. Всё ему надо: и в пакет залезть, и в шкаф, и за шнурком побегать. А тут… как будто выключили наполовину. Я, естественно, в интернет полезла. Интернет, как обычно, сказал: «всё, конец».
Интернет у нас диагнозов не жалеет: каждая зевота — это минимум три смертельные болезни и кредит на лечение.
Лена не стала тянуть и пошла в ближайшую огромную блестящую клинику. Там всё по науке: ресепшен, кофемашина, девушка в идеальном макияже, врачи в зелёном, анализы «прямо сейчас».
— Нам сделали всё, что можно, — говорит Лена и вынимает из папки толстую стопку листов. — Анализ крови, УЗИ, какой-то «расширенный профиль», ещё что-то. Сказали: «Почки. Всё плохо. Срочно нужна схема лечения, госпитализация, капельницы, потом перевод на специальный корм. Не хотите — будет совсем плохо».
Она вздыхает:
— Я там чуть в обморок не упала. Счёт… — она машет рукой, — ну вот.
Достаёт ещё один листочек с цифрами, которые спокойно могут конкурировать с ценами на подержанную иномарку.
— Они сказали, — продолжает Лена, — что шансов мало, но «мы поборемся». И очень убедительно смотрели в глаза. Я уже согласилась, но… не знаю. Ночью не спала, ревела на кухне, полезла читать отзывы и наткнулась на ваше имя. Решила, что перед тем, как брать кредит и лечь рядом с котом в стационар, надо хотя бы, чтобы кто-то ещё глянул.
Она поднимает на меня глаза:
— Вы, если считаете, что действительно всё так плохо, вы скажите. Я выдержу. Но если нет — тоже скажите. Я уже запуталась.
Я киваю. Папка с анализами лежит рядом, но сначала — живой кот.
— Открывайте переноску, познакомимся с героем.
Лена отщёлкивает дверцу. Медленно, с достоинством, как пассажир бизнес-класса, которого пересадили в эконом, оттуда выходит Барс.
Барсу лет десять–одиннадцать. Крупный, явно не голодает. Шерсть приличная, не свалявшаяся, глаза ясные. И самое главное — в них нет того пустого «смотрю через тебя». Он осматривает кабинет, принюхивается к столу, чуть шевелит усами: «ага, здесь были другие коты».
— Барс, — говорю я, — ну здравствуй, коллега по рыжести.
Он смотрит на меня спокойно. Не радостно, не панически, а так… «ладно, давай свой цирк».
Я начинаю осмотр: слизистые, пульс, дыхание, живот, лимфоузлы. Барс терпит. Иногда чуть напрягается, но держится взрослым котом, который решил не позорить семью.
Ничего кричащего «умираю» я не вижу. Да, уплотнённые почки на ощупь, да, возраст. Но чтобы сразу «всё, конец, стационар срочно» — такого впечатления нет.
У меня в голове уже две мысли дерутся:
- «Не спорь с коллегами, не видя их логики» — нормальный внутренний врач.
- «Что-то тут не бьётся по картине» — тот самый Пётр, который видел слишком много «срочных платных ужасов».
Я тянусь к папке с анализами:
— Лена, давайте гляну, что там вам делали.
У меня профессиональная деформация: я сначала смотрю на фамилию и данные животного. Потому что в лабораториях тоже работают люди, а люди умеют местами путать пробирки, листы и референсы.
Вижу: «Барсик, кот, 11 лет, вес 3,2 кг».
Я автоматически бросаю взгляд на Барса. Тот, конечно, не из худых: килограммов шесть, если не семь.
— Лена, — спрашиваю, — сколько он весит?
— Около шести, последний раз был 6,4, — отвечает она. — А что?
— Ничего, — говорю, — просто уточняю.
Ладно, бывает, кто-то вбил не тот вес. Смотрю дальше. В биохимии действительно есть повышенный креатинин. Но не «улетел в космос», а чуть выше верхней границы. Остальные показатели более-менее.
Я уже собираюсь сказать вслух что-то типа: «да, есть проблемы с почками, но давайте не будем бежать и падать» — и по протоколу думаю: «пересдадим-ка мы кровь у себя, на своём анализаторе, чтобы не гадать по чужим цифрам».
— Лена, — говорю, — я бы сделал так: сейчас мы возьмём у него кровь ещё раз, проверим здесь, плюс, возможно, через пару дней сделаем повтор, чтоб посмотреть динамику. И уже от этого будем плясать. Не хочется назначать тяжёлое лечение, не убедившись самому, то есть самим.
Лена кивает, глаза опять становятся тревожными:
— Делайте, как нужно. Я согласна. Если надо, я… ну… возьму кредит.
Кредит звучит как страшное слово, но я пока оставляю его в стороне. Главное — не упасть в ту же яму, куда её уже толкает страх.
Я готовлю всё для взятия крови. Ассистентка держит Барса на столе, я нащупываю место. Кот ворчит, но терпит. Лена, как положено, нервно зажимает сумку пальцами и смотрит в потолок — люди думают, что так они меньше нервируют животное. На самом деле нервный человек — как сирена: слышно всем.
Я ввожу иглу. В этот момент у любого пациента есть моральное право выразить своё мнение о происходящем. Барс выражает ёмко и понятно.
Он резко поворачивает голову — и цапает меня за палец.
Не «оторвать», не «разорвать», а так, по-деловому, но глубоко. Чтобы я не спутал это с лёгким дружеским покусыванием.
Игла, естественно, выскакивает. Капля крови — уже моей — красиво падает на стол.
— Ай, — культурно говорю я.
Внутри формулировка была другая, но вслух у нас тут всё-таки приличное заведение.
Лена вскакивает:
— Ой, боже, он вас укусил! Барс! Нельзя! Пётр, простите, он никогда… ну, почти никогда…
— Ничего, — машу я рукой. — Это его право. Мы ему не цветы пришли дарить.
Ассистентка уже протягивает мне салфетку и антисептик. Я иду к раковине. Пока мою руку и ругаюсь про себя в вежливой форме, в голову тихо стучится мысль: «А оно нам прямо сейчас нужно — пересдавать кровь? У нас же уже есть свежий анализ. Что я пытаюсь доказать? Себе? Коллегам? Мирозданию?»
Я вытираю палец, возвращаюсь к столу, смотрю на Барса. Тот сидит, поджал лапы, уши чуть в стороны: «Да, куснул. И что? Дальше какой план?»
И тут моё внутреннее «по протоколу надо» вдруг встречается с очень простым наблюдением: кот передо мной не умирает. У него нормальные слизистые, нормальная температура, нормальное давление (да, я уже успел померить), он не лежит тряпочкой.
А в анализе, который уже есть, креатинин чуть выше нормы — на фоне, возможно, лёгкого обезвоживания и стресса. Остальное — вполне прилично. Для его возраста особенно.
Если мы сейчас возьмём кровь, скорее всего, увидим примерно то же самое. Только кот стрессанёт ещё раз, я получу ещё один шанс для укуса, Лена заплатит ещё за один анализ — а по сути это ничего радикально не изменит.
С другой стороны, если я скажу ей: «Да всё нормально, не заморачивайтесь», — а через месяц у кота действительно случится криз, я тоже буду молодец.
Надо искать середину.
Я умею, иногда.
Я сажусь напротив Лены, Барс укладывается у неё на коленях, демонстративно развернувшись ко мне хвостом.
— Давайте так, — говорю. — Я сейчас скажу вещь, которая не понравится ни маркетологам из той клиники, ни, возможно, вашим страхам.
По цифрам — у Барса действительно есть начальные признаки проблем с почками. По возрасту и по породе — неудивительно. Но это не похоже на «катастрофу», из-за которой нужно срочно ложиться в стационар, хватать кредит и капаться круглосуточно.
То, что я сейчас вижу перед собой — это кот, который устал, возможно, немного похудел, ему нужно бережное отношение, корректировка питания, питьевой режим и наблюдение. А не паника и война до последней копейки.
Лена моргает:
— То есть… он не умирает?
— Все мы когда-нибудь умрём, — философски говорю я. — Но прямо сегодня и по расписанию «в пятницу в 18:00» — нет.
Я показываю ей лист с анализами:
— Смотрите. Вот здесь — цифры, которые вам показали и сказали: «всё ужасно». А вот здесь — референсные значения. У Барса чуть выше, чем нужно. Но если бы всё было настолько плохо, как вам описали, он бы сейчас не сидел и не строил мне рожи, а лежал бы пластом и вас бы не узнавал.
И да, кстати, — показываю ей верхнюю часть бланка, — судя по весу, лаборатория считает, что он «три килограмма». Ваш кот за это обидится. Тут либо вбили не тот вес, либо бланк делали по шаблону.
— А это влияет? — шёпотом спрашивает Лена.
— На референсы — может. На отношение к результатам — точно. Это как если бы вам, стройной женщине, сказали: «для веса сто двадцать у вас всё более-менее». Приятно? Нет. Соответствует реальности? Тоже нет.
Она хрипло смеётся. Я продолжаю:
— Смотрите. Что я предлагаю. Мы не бежим в стационар. Мы не берём кредиты, не переписываем квартиру на клинику. Мы переводим Барса на хороший почечный корм, следим за водой, раз в пару месяцев сдаём контрольный анализ и смотрим на самочувствие.
Если будут явные признаки ухудшения — похудение, вялость, отказ от еды, рвота — тогда будем думать, что делаем дальше.
Но превращать вашу жизнь в сериал «я живу в отделении интенсивной терапии вместе с котом и платёжкой» я бы не стал.
Лена сидит, держит Барса и медленно приходит в себя.
— То есть… — осторожно повторяет она, — вы считаете, что вот эти… — показывает на листочек с суммой — … нам не нужны?
— Я считаю, что сейчас — нет, — говорю. — Часть процедур из списка, возможно, понадобится когда-нибудь. Но не в формате «срочно, сегодня, иначе он умрёт и это будет на вашей совести».
И добавляю уже чуть жёстче:
— На вашей совести сейчас другое: не загнать себя в такое состояние, когда вы сами сломаетесь, а кот будет смотреть и думать: «я вообще просил вот это всё?».
Лена смотрит на Барса.
Барс смотрит на меня.
В его взгляде читается: «ну наконец-то кто-то тут включил мозг».
— Пётр, — тихо говорит она, — а почему вы тогда хотели опять кровь брать?
Честный вопрос.
— По инерции, — честно отвечаю. — Есть такая врачебная привычка: «надо перепроверить». Иногда она полезна. Но иногда ты уже видишь картину и понимаешь, что еще одно «перепроверить» ничего не изменит, кроме суммы в чеке.
И, — я поднимаю покусанный палец, — иногда кот вовремя даёт понять, что хватит.
Лена впервые за весь приём улыбается по-настоящему:
— Получается, он вас укусил — и этим… сэкономил мне деньги?
— Ему виднее, — говорю. — Возможно, он решил, что на его вискас как-нибудь хватит и без кредита.
Мы оформляем рекомендации: корм, вода, контрольные анализы через пару месяцев. Лена аккуратно складывает всё в папку, Барс возвращается в переноску, но уже без выражения «меня ведут на казнь».
У двери она оборачивается:
— Пётр, а если в той клинике мне скажут, что вы… ну… ничего не понимаете?
— Скажите им, что вы взяли второе мнение, — пожимаю плечами. — Это нормально. Вы же не обязаны лечиться там, где вам одновременно и страшно, и дорого.
И добавляю:
— А если станет хуже — приходите. Я не святой и не Бог, я не могу обещать, что всё будет идеально. Но по крайней мере мы будем исходить из того, что видим, а не из того, что страшнее всего звучит.
Проходит три месяца.
Я уже практически забыл про свой покусанный палец и Барса, потому что у меня, кроме него, ещё сотня пациентов, которые считают своим долгом оставить отметину на моей коже и психике.
И тут на приёме появляется знакомая переноска.
— Можно без записи? — заглядывает Лена. — Мы ненадолго.
Из переноски с тем же деловым видом выходит Барс. Похудел чуть-чуть, но глаза блестят, шаг бодрый, как у кота, который по ночам всё-таки тусуется по квартире.
— Ну что, — говорю, — кто тут у нас герой кредитной истории?
Лена смеётся:
— Вы не поверите, но муж до сих пор вспоминает ваш укус как лучший финансовый совет в нашей жизни.
Она выкладывает на стол свежий анализ:
— Мы по вашему плану всё сделали. Корм, вода, контроль. Цифры… ну, вы сами увидите.
Я смотрю: креатинин чуть поднят, но стабилен, ничего не «летит в космос». Живой стареющий кот с аккуратной хронической проблемой, а не «кошмар срочно».
— Как вы? — спрашиваю. — Нервы, сон?
— Я перестала плакать по ночам, — честно говорит Лена. — Мы договорились с Барсом, что он будет жить, сколько сможет, а мы будем жить с ним, а не вокруг капельницы. И знаете… жизнь вернулась. Я уже могу смотреть на него без мысли «сколько тебе осталось» и просто радоваться, что он пришёл на кухню просить еду.
Барс в этот момент запрыгивает на стол и аккуратно кладёт лапу туда, где недавно лежал бланк с огромным счётом.
— Видите? — улыбаюсь. — Он контролирует финансовый вопрос. Если что, укусит вовремя.
Я не идеализирую коллег. В других клиниках тоже работают нормальные люди, и далеко не всегда их «дорого и страшно» — это злой умысел. Иногда это такая же смесь перестраховки, протоколов и «ну вдруг».
Но эта история для меня — напоминание: иногда «по протоколу» хочется сделать ещё анализ, ещё исследование, ещё какое-то «на всякий случай».
А потом тебя кусает кот — и ты вдруг вспоминаешь, что перед тобой не просто набор цифр, а живое существо и его человек. И что у этих двоих есть не только почки, но и кошелёк, и нервная система.
Барс, конечно, не знал, сколько стоит анализ крови и курс стационара.
Он знал только, что «здесь неприятно, хватит уже тыкать».
Но по итогу именно его зубы поставили точку в моём внутреннем «а давай ещё разок перепроверим». И сэкономили Лене и деньги, и бессонные ночи, и жизнь «на чемоданах» между домом и клиникой.
Так что да, иногда пациента, который тебя укусил, хочется не ругать, а поблагодарить.
Только вслух я ему, конечно, этого не говорю.
А то ещё решит, что все финансовые консультации теперь через палец проводить.