Конверт был плотным, цвета пыльной охры. Лежал на дне старого металлического сейфа, который я вскрыл после пяти лет промедления. Банковский служащий протянул его без эмоций — просто ещё одно невостребованное имущество. Я сунул конверт во внутренний карман пиджака и почувствовал, как по спине пробежал холодок, хотя в помещении было душно. Он пролежал там, в темноте, с даты смерти отца, ожидая сегодняшнего числа. «Письмо в будущее» — так называлась эта услуга. Отец оплатил её за год до своего ухода.
Я вскрыл его уже дома, под мерцающим светом кухонной лампы, которая вот-вот должна была перегореть. Над столом висел запах старой пыли и чего-то горького — возможно, просто память. Бумага внутри была тонкой, почти пергаментной, с выцветшими чернилами. Его почерк, всегда такой размашистый и уверенный, здесь казался надломленным, буквы сбивались в кучу, строки ползли вниз.
«Сын, если ты это читаешь, будь осторожен с ней. Я видел, как она целовалась с тем парнем на нашей даче. Не верь её слезам.»
Дата отправки в углу стояла четкая, безошибочная — ровно за год до того дня, когда я нашел его в кресле кабинета с безжизненным лицом, обращенным к окну. Врачи сказали: обширный инсульт. Многочисленные. Последний стал роковым.
Я опустил лист на стол. В ушах зазвенела тишина, сдавленная гулом холодильника. «С ней» — это могла быть только Алина, моя жена. Мы поженились через полгода после его смерти. Он обожал её, называл дочкой, дарил цветы без повода. А она плакала на похоронах так искренне, что сломала каблук, споткнувшись у могилы.
И тогда всплыло другое воспоминание, вытесненное годами. За неделю до смерти он позвонил мне глубокой ночью. Голос был хриплым, путаным, слова наезжали друг на друга. «Змея под крышей, — бормотал он. — Ты слышишь? Она шипит. Под самой крышей. Не пускай её в дом». Я списал всё на давление, на возраст, на усталость. Успокоил, пообещал заехать завтра. Завтра не наступило.
Сейчас Алина была в отъезде, на конференции. Я подошел к окну и посмотрел на наш ухоженный двор, где она летом высаживала розы. Дача. Та самая дача, куда отец ездил рыбачить и где мы с Алиной проводили выходные после его смерти. Там, в старой беседке, обвитой диким виноградом, она призналась мне в любви. Там же, если верить письму, целовалась с «тем парнем». Лицо мое горело, а пальцы похолодели.
Я не спал всю ночь. На рассвете, не в силах терпеть, сел в машину и поехал на дачу. Дорога казалась бесконечной. Пейзаж за окном был смазан, как плохая акварель. Я парковался у калитки, которая скрипела всё так же жалобно. Воздух пахнет сырой хвоей и прелой листвой. Дом стоял темный, с закрытыми ставнями.
Внутри было холодно и пусто. Я прошел прямо в гостиную, к большому старому шкафу. Отец хранил там свои рыболовные снасти и фотоальбомы. Я не знал, что ищу. Может, зацепку, может — опровержение. Руки дрожали, когда я отодвинул коробку с лесками. И тогда я увидел его. Маленький, пыльный диктофон, модель десятилетней давности. Отец пользовался им для заметок. Батарейка, судя по индикатору, села давно.
Я нашел зарядное устройство в ящике стола, подключил. Диктофон ожил с тихим щелчком. Сердце колотилось где-то в горле. Я нажал кнопку воспроизведения.
Сначала шли обрывки: пометки о клеве, список того, что нужно купить в магазине. Потом — долгая пауза, прерываемая тяжелым дыханием. И его голос, низкий, напряженный, совсем не похожий на тот, что я помнил.
«Записываю… для страховки. Сегодня, пятое августа. Приехал раньше, рыбачить хотел. Из окна кухни видно беседку. Приехала Алина. Не одна. С ним. Этот… его Серегой зовут, друг её брата. Они…»
Голос оборвался, послышался звук, похожий на то, как он отпивал из стакана.
«Целуются. Долго. Как влюбленные. А потом она плачет. Он её обнимает, что-то шепчет. Потом уезжают на его машине. Я… Я не знаю, что делать. Сыну говорить? Он её любит. Разобьется. Но молчать нельзя. Надо… надо подумать.»
Запись оборвалась. Я сидел на холодном полу, прижав диктофон к уху, словно надеясь услышать ещё что-то. Объяснение. Оправдание. Но была только тишина, а потом — щелчок окончания записи.
Потом были другие файлы. Короткие. Через день. Через неделю. Он следил за ними. Узнал, что этот Сергей работал в одной фирме с Алиной. Слышал их разговор по телефону, когда она, думая, что он на рыбалке, стояла на веранде и говорила тихо, ласково: «Успокойся, скоро всё будет по-другому. Он ничего не знает».
Последняя запись датирована днем перед тем злополучным звонком. Отец говорил медленно, четко артикулируя, будто читал по бумажке.
«Если со мной что-то случится… Это не случайность. Я сказал Алине сегодня утром, что всё знаю. Что расскажу сыну. Она побледнела. Не оправдывалась. Только спросила: «Что вы хотите?» Я ответил, что хочу, чтобы она ушла. Она ничего не сказала. Просто вышла. В её глазах было… не испуг. Нет. Что-то другое. Холодное. Будьте осторожны, сынок. Она опасна. Прости меня, что не сказал раньше. Люблю тебя».
Я выключил диктофон. В тишине дачного дома звук собственного дыхания казался оглушительным. Я вспомнил день смерти отца. Алина была утром у него. Говорила, что отвозила лекарства. А потом уехала якобы к подруге. А я был на работе. И нашел его вечером.
Ключ повернулся в замке входной двери. Легкие шаги в прихожей.
— Макс? Ты здесь? Машина твоя у калитки… Что случилось?
Она вошла в гостиную. На её лице было искреннее удивление, смешанное с тревогой. Она выглядела такой же — лучезарной, любимой. В руках она держала сумку с продуктами.
— Ты почему не отвечал на звонки? Я волновалась, — её голос был мягким, заботливым.
Я поднял диктофон. Мой собственный голос прозвучал хрипло, чужим.
— Я нашёл кое-что. От отца.
Её глаза скользнули к диктофону в моей руке, затем метнулись к открытому шкафу. Что-то в них изменилось. Не сразу. Сначала это была паника, быстрая, как вспышка. Потом паника угасла, растворилась. И на её место пришло что-то спокойное, почти безразличное. Она медленно поставила сумку на пол.
— Я так и думала, что он что-то оставил, — сказала она тихо. — Он угрожал мне этим. Говорил, что всё записал.
— Так это правда? — слова вырывались у меня с трудом.
— Что именно? Что я целовалась с Сергеем? Да. Правда. Мы… у нас был короткий роман. Глупость. Я порвала с ним, как только твой отец увидел нас. Он же тебе написал, наверное?
— Он написал, чтобы я не верил твоим слезам.
Она усмехнулась, и этот звук резанул слух.
— А ты веришь? Его словам? Он был старым, больным человеком, Макс. Он ненавидел меня с тех пор, как узнал. Бредил про каких-то змей. Я пыталась ему помочь, привозила лекарства! А он… он хотел разрушить нашу жизнь.
Она сделала шаг ко мне, и я инстинктивно отступил. Это движение, это отшатывание, словно от чего-то горячего, остановило её.
— Ты веришь ему, а не мне, — констатировала она, и в её голосе впервые прозвучала обида. Настоящая или искусная — я уже не мог отличить.
— В последней записи… он сказал, что предупредил тебя. Что ты выглядела холодной. Что с ним может что-то случиться.
Тишина повисла между нами, густая и тяжёлая. Она смотрела на меня, и я видел, как в её глазах идёт какая-то сложная, безмолвная работа. Взвешивание. Расчёт.
— Он умер от инсульта, Макс. От нескольких инсультов. Это медицинский факт. Ты видел заключение. Ты думаешь, я могу вызывать инсульты? — она говорила теперь тихо, убедительно, как адвокат, ведущий перекрестный допрос. — Он был параноиком. Ревновал меня к тебе, к миру. Он не хотел, чтобы ты был счастлив без него. А ты… ты готов поверить в то, что твоя жена — убийца, на основе бреда умирающего?
Она была права. Врачи были однозначны. Не было признаков насилия. Ничего. Только письмо. Только записи. И эта леденящая перемена в её глазах, которую я не мог объяснить логически, но чувствовал каждой клеткой.
— А Сергей? — спросил я.
— Уехал. В другой город. Года три назад. Мы не общаемся. Ты можешь проверить, если хочешь.
Я смотрел на неё. На женщину, с которой делил жизнь, кровать, мечты. И видел перед собой прекрасную, отполированную до блеска маску. А что было под ней — змея, как говорил отец, или просто испуганная, заблудшая женщина, — я, возможно, никогда уже не узнаю. Доказательств не было. Была только трещина, разлом, прошедший через самую сердцевину моего доверия.
— Мне нужно побыть одному, — наконец выдохнул я.
Она кивнула. Без споров, без новых слёз.
— Я понимаю. Я останусь в городе, в гостинице. Позвони, когда… если захочешь поговорить.
Она развернулась и вышла. Её шаги затихли в прихожей, хлопнула дверь. Я остался один в холодном доме, полном призраков. В одной руке я сжимал диктофон с голосом отца, в другой — пыльный конверт, который пришёл из прошлого, чтобы украсть будущее. И тишина вокруг больше не была пустой. Она была полна шепота, полна вопросов без ответов. И где-то под самой крышей, в темноте чердака, мне послышался тихий, едва уловимый шипящий звук.