Тишина в квартире была густой и липкой, как мед. Не та благословенная тишина выходного утра, а напряженная, выжидательная. Я лежал на спине, глядя в потолок, и слушал, как в соседней комнате что-то скребется. Обычный, домашний звук – похожий на то, как кошка точит когти о диван. Но кошки у нас не было. Только мы с Леной. И эта тишина, нарушаемая странным скрипом.
Я встал, и пол холодно заныл под босыми ступнями. Дверь в гостиную была приоткрыта. Лена сидела спиной ко мне, сгорбившись над большим, кожаным альбомом, который обычно пылился на верхней полке шкафа. Наш свадебный альбом. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в шторах, выхватывал из полумрака её руку, замершую с блестящим лезвием канцелярского ножа. Рядом на диване лежала стопка глянцевых журналов и маленький пузырек с клеем. Я замер на пороге, наблюдая за странным, почти ритуальным действом. Она поднесла к свету нашу старую фотографию с моря, ту, где я, обгоревший и счастливый, обнимаю её за плечи. Кончик ножа тщательно, с хирургической точностью, прошелся по контуру моего лица. Раздался сухой шелест рвущейся бумаги.
«Лен?» – мой голос прозвучал хрипло и неуверенно.
Она вздрогнула так, будто её ударили током. Нож со звоном упал на пол. Она медленно обернулась, и в её глазах я увидел не испуг, не смущение, а что-то худшее – ледяное, отрешенное равнодушие. В её пальцах была моя улыбка, вырезанная аккуратным овалом. На её коленях лежал открытый альбом. И я увидел. Там, где должны были быть мои фотографии, красовались чужие лица. Улыбающиеся мужчины в дорогих костюмах с обложек деловых журналов, актеры из глянцевых колонок светской хроники, просто незнакомые модели с безупречными чертами. Они были вклеены поверх меня – на пикнике, на фоне Эйфелевой башни, у новогодней елки. Мое лицо, вырезанное из десятков снимков, лежало стопкой рядом с ней, как падаль, от которой нужно избавиться.
«Что… что это?» – я смог выдавить из себя только это, указывая на альбом дрожащим пальцем.
«Идеальная жизнь», – тихо ответила она. Никаких оправданий. Никаких истерик. Просто констатация факта. «Та, которой у нас нет».
Воздух вылетел из моих легких, словно после удара в живот. Я подошел ближе, листая страницы. Вот «мы» празднуем юбилей в ресторане – вместо моего загорелого лица с морщинками у глаз улыбался ухоженный брюнет. Вот «мы» катаемся на лодке – меня заменил какой-то спортивного вида блондин. Каждый вырез был подобран с тщательностью коллекционера. Каждый чужой мужчина идеально вписывался в композицию, становясь частью её фантазии.
«Почему?» – прошептал я. Это был уже не вопрос, а стон.
Лена встала, отряхнула с коленей бумажные обрезки. Её движения были спокойны, механистичны. «Потому что я устала ждать, когда ты станешь таким. Устала смотреть на эти фотографии и видеть то, что было, и то, чего никогда не будет. Ты не хочешь большего. Ты счастлив этим». Она махнула рукой вокруг, обозначая нашу уютную, предсказуемую квартиру, нашу жизнь. «А я – нет. Мне нужна другая история. Так я её пишу».
В комнате запахло бумажной пылью, клеем и холодом. Я смотрел на кучку вырезанных собственных лиц. Я чувствовал себя призраком, изгнанным из собственных воспоминаний. Это было хуже, чем измена. Измена – это предательство в реальности. Это – было уничтожение нашего прошлого, переписывание его под чистую, глянцевую ложь.
«Ты сошла с ума», – выдохнул я.
«Нет, – она покачала головой, и в её глазах вдруг мелькнула искра той старой, живой Лены, той, что смеялась до слез над глупыми шутками. – Я просто решила быть счастливой. Хотя бы на бумаге».
Она наклонилась, подняла с пола нож, аккуратно сложила лезвие. Звук щелчка прозвучал невероятно громко. Потом она взяла со стола вырезку – очередного незнакомца с безупречной улыбкой – и, нанеся на оборотную сторону каплю клея, приложила к следующей фотографии. К той, где мы целовались под дождем в день нашей помолвки. Она пригладила картинку ладонью, выгоняя пузырьки воздуха. Дело было сделано. Я исчез.
Я повернулся и вышел из комнаты. Прошел по коридору, где висели другие наши фото – в рамках, на стенах. Теперь я видел их другими глазами. Не как застывшие моменты счастья, а как сырье для её будущих поделок. В прихожей я автоматически надел кроссовки, куртку. Руки сами делали привычные движения.
Я вышел на улицу. Осенний воздух был резким и чистым. Я шел, не разбирая дороги, и городской шум – гул машин, смех, обрывки музыки – казался мне невероятно далеким, как из другого измерения. Я пытался почувствовать боль, гнев, отчаяние. Но внутри была лишь огромная, зияющая пустота. Тишина. Та самая тишина, что была в квартире. Она вышла со мной.
Спустя два часа я вернулся. Дверь была не заперта. В гостиной горел свет. Альбом лежал на прежнем месте, закрытый. Лены не было видно. Я подошел, не в силах удержаться. Открыл последнюю страницу. Там была наша последняя совместная фотография, сделанная месяц назад на дне рождения её мамы. И на ней тоже уже красовался чужой, подобранный по цвету одежды, мужчина. Рядом с альбомом, аккуратной стопкой, лежали мои вырезанные лица. Она не выбросила их. Просто отложила в сторону.
Я взял одно – с той самой морской фотографии. Я улыбался там так широко, что глаза превратились в щелочки. Я смотрел на этого наивного, счастливого человека из прошлого, которого больше не существовало. Ни на фотографии, ни, как я теперь понимал, в реальности. Он был мертв. Убит не ножом, а тем холодным, методичным равнодушием, что теперь жило в глазах женщины, которую он любил.
Я положил своё бумажное лицо обратно в стопку. Потом закрыл альбом. Кожаная обложка была прохладной и гладкой под пальцами. Это была не наша история. Это был её музей несбывшегося. И у меня в ней не было места. Я стоял посреди тихой квартиры, слушая, как в соседней комнате скрипнет половица, и понимал, что всё кончено. Не со скандалом и хлопаньем дверей, а вот так – тихо, под аккомпанемент шуршания бумаги и щелчка канцелярского ножа.