Мне понадобилось три чашки крепкого кофе и смутное чувство беспокойства, чтобы в конце концов зайти в приложение банка. «Проверь кредитную историю, это полезно», — советовали в умном финансовом блоге. Я нажимал на кнопки механически, думая о том, что пора менять шины на машине. Экран замер на секунду, а затем выплюнул на меня цифры. Цифры, которые не складывались. Совсем.
Сначала я подумал, что это ошибка системы. Пять позиций. Пять кредитов. Общая сумма, от которой свело скулы. Дата выдачи была одна и та же — 12 октября. Мой день рождения. В тот день я был на работе с утра до позднего вечера, мы запускали новый проект, и времени даже на кусок торта не нашлось. Я смотрел на строчки, и каждая буква плыла перед глазами. Все заявки были одобрены онлайн. Способ подачи — с моего персонального компьютера. С моего домашнего IP-адреса.
В квартире в тот день был один человек. Катя. Моя жена. Женщина, которая семь лет спала рядом со мной, чей смех был самым привычным звуком в этом мире.
Я выключил монитор. Руки были холодные и влажные. В ушах стоял ровный, высокий звон. Я поднялся с кресла, прошелся по кабинету, остановился у окна. За стеклом кипел вечерний город, мигали неоновые вывески, текли огненные реки фар. А в моей голове был только один вопрос, тихий и чудовищный: «Зачем?»
Дорога домой стерлась из памяти. Я помню только запах сырой осени, смешанный с выхлопными газами, и тяжесть в груди, будто я нес мешок с мокрым песком. Ключ щелкнул в замке слишком громко. В прихожей пахло лавандовым средством для мытья полов и чем-то сладким из кухни.
«Ты что так поздно?» — Катя выглянула из гостиной. На ней были мои старые, растянутые спортивные штаны и футболка. Та самая, в которой я впервые увидел ее на пикнике у друзей. Ее волосы были собраны в небрежный пучок, на щеке осталось розовое пятно от подушки. Она улыбалась. И эта обыденность, это тепло, исходящее от нее, было хуже любой истерики.
«Задержался», — выдавил я, снимая обувь. Голос прозвучал чужим, плоским. Я прошел на кухню, к крану, налил стакан воды и выпил его залпом, глядя в темный квадрат окна, где отражалась наша с ней силуэтная картина благополучия.
«Ужин на плите, разогрей. Я сериал досмотрю», — крикнула она из другой комнаты. Звук телевизора, какой-то комедийный смех. Мир продолжал вращаться с дурацким, нелепым постоянством.
Я не стал есть. Я сел за кухонный стол, где мы завтракали каждое утро, и достал телефон. Снова открыл приложение. Снова вглядывался в цифры. Кредиты были взяты в разных микрофинансовых организациях, тех, где проверки минимальны, а проценты запредельны. Быстрый денежный кислород для тех, кто задыхается. Но мы не задыхались. У нас была хорошая работа, ипотека, которую мы исправно платили, отпуск раз в год. Мы обсуждали ремонт на балконе и возможную поездку в горы.
Или это только я обсуждал? Я закрыл глаза, пытаясь вспомнить последние месяцы. Ее частые «девичники», новые, не особенно дорогие, но многочисленные покупки — сумка, кроссовки, косметика. Ее телефон, который она стала чаще класть экраном вниз. Ее задумчивый взгляд в окно, который я принимал за усталость. Из тысячи мелких песчинок недоверия в груди начинал формироваться чудовищный замок.
«Ты в порядке?» — она стояла в дверном проеме, облокотившись о косяк. Смотрела на меня с легкой, едва уловимой тревогой.«Да, просто устал», — я попытался улыбнуться. Мышцы лица не слушались.«Может, чаю?»Я кивнул. Она засуетилась у чайника, достала любимую зеленую кружку с кошкой. Все движения были такими знакомыми, выверенными за годы совместной жизни. И от этого становилось невыносимо.
«Кать, а помнишь, в мой день рождения, двенадцатого?» — спросил я, глядя, как она ставит передо мной кружку. Пар от чая поднимался тонкой струйкой.Она на мгновение замерла. Слишком быстро ответила: «Ну конечно. Ты работал до ночи. Я тебе потом торт отдала, он в холодильнике три дня стоял». Она засмеялась, но смех был каким-то стеклянным.«А дома ты была одна?»«Да… да, одна. Читала, смотрела что-то. Почему спрашиваешь?»«Просто так. Вспомнилось».
Молчание повисло между нами, плотное и нездоровое. Она не спросила, почему я вдруг вспомнил об этом. Она просто взяла свою кружку и вышла из кухни, бросив на ходу: «Чай остынет».
Той ночью я не спал. Лежал на спине и смотрел в потолок, где от фар проезжающих машин проплывали призрачные световые пятна. Катя спала, повернувшись ко мне спиной. Ее дыхание было ровным, спокойным. Я думал о том IP-адресе. О том, что у нее был доступ ко всему: к моему компьютеру, к моим документам, к моей жизни. Доверие было таким же неотъемлемым фоном нашего брака, как обои в спальне. И теперь кто-то взял и сорвал эти обои, обнажив грязную, покрытую трещинами стену.
Утром я сделал вид, что все нормально. Поцеловал ее в щеку, ушел на работу. Но вместо офиса я поехал в офис своего банка. Мне нужны были доказательства. Печатные, с печатями. Менеджер, молодая девушка с усталыми глазами, распечатала для меня детализацию всех заявок. Там было все: время, IP, номера договоров. Я благодарил ее, и руки у меня слегка дрожали. Бумаги пахли краской и официальностью.
Я сидел в парке на холодной лавочке, листая эти листы. Ветер шуршал палой листвой под ногами. И тогда я увидел ее. Сначала не поверил. Катя сидела на лавочке у фонтана, который уже не работал. Рядом с ней был мужчина. Незнакомый. Он что-то оживленно рассказывал, а она слушала, улыбаясь той мягкой, раскрепощенной улыбкой, которую я давно не видел. Потом он обнял ее за плечи, и она не отстранилась. Она прижалась к нему, спрятав лицо у его шеи. Это был жест глубокой интимности, усталости, поиска опоры.
Я не помню, как дошел до машины. В голове гудело. Обман был не только финансовым. Он был тотальным. Кредиты, вероятно, были лишь способом заткнуть какую-то дыру, оплатить что-то для него, для их тайной жизни, которая текла параллельно с нашей. Я чувствовал себя не мужчиной, а функцией, кошельком с ногами, которого семь лет искусно разыгрывали.
Когда я вернулся домой, она уже была там. Готовила ужин. На плите тушилось мясо, пахло луком и лавровым листом.«Я была сегодня в торговом центре, присмотрела тебе новую куртку», — сказала она, не оборачиваясь.Я положил папку с бумагами на кухонный стол. Звук был негромкий, но она обернулась.
«Что это?»«Открой», — сказал я тихо.Она вытерла руки о фартук, медленно подошла. Открыла папку. Я видел, как кровь отливает от ее лица. Как пальцы вцепились в край бумаги, побелели костяшки.«Максим, я…» — голос у нее сорвался.«Двенадцатого октября. Дома был только ты. С моего компьютера», — мои слова падали, как камни. «Кто он, Катя?»
Она отшатнулась от стола, будто его поверхность была раскаленной. Глаза стали огромными, полными паники и стыда.«Это не то, что ты думаешь…»«А что я думаю? Думаю, что моя жена оформила на меня пять кредитов, чтобы спонсировать свои отношения с другим. Я думаю, что меня семь лет считали идиотом. Это так?»Она молчала. Слезы текли по ее щекам беззвучно, оставляя блестящие дорожки. Это были не слезы раскаяния, а слезы страха, что поймали. Я знал разницу.
«Он… у него были долги. Серьезные. Ему грозили…» — она говорила, спотыкаясь, не поднимая глаз. «Я не знала, куда бежать. А у нас все стабильно… Я думала, мы успеем отдать, ты ничего не заметишь… Прости…»Слово «прости» прозвучало так мелко, так ничтожно на фоне этой грудой вывернутой наизнанку реальности.
«Сколько?» — спросил я.«Что?»«Сколько всего ты ему отдала? За все время?»Она закрыла лицо руками. Ее плечи тряслись. Ответа не было. Он и не нужен был. Все было ясно.
Я посмотрел на нашу кухню. На фотографии на холодильнике, где мы смеемся на каком-то море. На ее любимую кружку. На стол, за которым мы строили планы. Это был не мой дом. Это была искусно собранная декорация. И за ней не было ничего, кроме пустоты и лжи.
«Я съезжаю сегодня», — сказал я, не узнавая свой голос. В нем не было ни злости, ни боли. Только ледяная, окончательная ясность. «Кредиты — это твоя проблема. Ты их брала, ты и разбирайся. Юристы будут решать все. Больше я с тобой не разговариваю».
Она попыталась что-то сказать, схватила меня за рукав. Я мягко, но неумолимо освободился от ее хватки. Ее прикосновение теперь вызывало тошноту.
Через два часа я вышел из квартиры с чемоданом и коробкой самых необходимых вещей. Она сидела в гостиной в темноте, не включая свет. Я не оглянулся. Дверь закрылась за мной с тихим, но окончательным щелчком.
Я снял номер в ближайшей гостинице. Стоял у окна на десятом этаже и смотрел на море огней. Где-то там была моя прежняя жизнь. Теперь она кончилась. Сердце не болело — оно было похоже на выжженное поле, где еще тлеют угли, но уже ничего не вырастет. Первое, что я сделал завтра утром, — пойду в полицию. Потом к адвокату. Длинная, утомительная дорога по отстаиванию себя только начиналась.
Но первый, самый страшный шаг был сделан. Я переступил порог лжи и вышел на холодный, неприветливый, но честный ветер реальности. И в этом ветре, несмотря на всю боль, можно было дышать.