Я проснулась от того, что услышала её голос из коридора. Шесть часов сорок пять минут. На семь минут раньше будильника — как всегда, когда она приезжала.
Валентина Павловна приезжала каждое воскресенье. «Проверить, как вы живёте», — говорила она. Проверить. Как будто мы — дети, которые не могут сами помыть посуду и оплатить счета.
Я лежала в постели и слушала, как она ходит по квартире. Скрип паркета под её тяжёлыми шагами. Звон посуды на кухне. Шорох пакетов — она всегда привозила что-то. Продукты, которые мы не просили. Вещи, которые нам не нужны.
— Лена! — её голос разрезал тишину. — Ты спишь? Уже восемь!
Семь. Было семь утра. Но для неё — уже восемь, потому что она вставала в шесть и считала, что все должны вставать так же.
— Иду! — я отозвалась.
Встала. Надела халат. Вышла в коридор.
Она стояла у зеркала и поправляла причёску. Седые волосы, собранные в тугой пучок. Плотное платье — тёмно-синее, строгое, «для дома». На ногах — тапочки, которые она привезла из своего старого дома и которые пахли нафталином.
— Доброе утро, — сказала она, не оборачиваясь.
— Доброе.
Я прошла в ванную. Закрыла дверь. Вздохнула.
Зеркало в ванной показывало усталое лицо. Тёмные круги под глазами. Морщинки у губ — от того, что я слишком часто их сжимала. Волосы — тусклые, жирные, не мытые три дня.
Мне было тридцать восемь. Выглядела на сорок пять.
---
В 2012 году, когда мы познакомились с Виктором, мне было двадцать четыре. Ему — двадцать шесть. Мы встретились на дне рождения общего друга, в квартире на улице Ленина, в самом центре Новосибирска.
Он был высокий, светловолосый, с голубыми глазами и улыбкой, от которой у меня подгибались колени. Мы танцевали той ночью под старые песни «Смысловых галлюцинаций», и я думала: вот он, мой человек.
Год встречались. Потом — ещё год. Потом я купила квартиру — однушку в Дзержинском районе, на свои деньги, которые копила пять лет после института. Мы начали жить вместе. Поженились в 2017-м, в июне, когда Исеть цвела и мост через Обь был особенно красивый.
Тогда она ещё не жила с нами. Приезжала в гости — раз в месяц, иногда реже. Я думала, что всё нормально. Что у нас — хорошие отношения. Что она — нормальная свекровь.
Ошибалась.
---
В 2020-м умер её муж. Инфаркт — на даче, как часто бывает с инфарктами. Внезапно, быстро, без предупреждения.
Через неделю после похорон она позвонила Виктору.
— Забери меня.
Он забрал.
С тех пор — она здесь.
«Пока пережду», — сказала она. «Пока приду в себя», — сказала она. «Недолго», — сказала она.
Это было шесть лет назад.
---
— Лена! — её голос снова. — Выходи давай! Кофе остынет!
Я вышла из ванной. Прошла на кухню.
Она уже сидела за столом. Перед ней — две чашки. Одна — её, с трещиной на ручке, которую она привезла «потому что к ней привыкла». Вторая — моя, которую она «заняла», потому что «своей не было».
— Садись, — она кивнула на стул напротив.
Я села.
— Что будем делать сегодня? — спросила она.
— Работать, — ответила я. — У меня отчёты.
— А Виктор?
— Он на работе.
— Опять? — она нахмурилась. — Всё время на работе. Ты его совсем не видишь.
— Он много работает.
— Нет, это ты много работаешь. А он — из-за тебя старается. Денег больше зарабатывает, да?
Я молчала.
— Вот видишь, — она кивнула, будто я согласилась. — Значит, сегодня мы с тобой. Поедем на рынок. Надо картошку, морковку, капусту. Борщ будем варить.
— Я не умею варить борщ.
— Научу.
Она улыбнулась. Победоносно. Как будто сделала мне одолжение.
---
В девять мы поехали на рынок. На её машине — старенькой «Камри», которую она водила агрессивно и с уверенностью человека, который думает, что дорога принадлежит только ему.
— Левее левее! — кричала она, когда я пыталась перестроиться. — Что ты едешь, как черепаха! Давай, давай, там кто-то уже занял место!
Я молчала. Привыкла.
Рынок — толчея, крики, запахи. Свежее мясо, солёная рыба, пряные специи. Я шла за ней, как привязанная, и думала о том, что у меня — своя машина, своя квартира, своя работа, а я — всё равно иду за ней.
— Вот, смотри, — она тыкала пальцем в картофель. — Этот хороший. крепкий. не гнилой. Бери мешок.
— Мне не нужен мешок.
— Что?
— Мне не нужен мешок картошки. Я не умею её хранить.
— Я научу.
— Валентина Павловна, пожалуйста...
— Что «пожалуйста»? Я для вас стараюсь! Картошка — это еда! Это основа! Без картошки — что есть будете?
Я молчала.
Она купила мешок.
Потом — ещё один. Потом — морковь. Капусту. Свёклу. Лук. Чеснок. Зелень.
Всё — в больших количествах. Всё — потому что «надо». Всё — потому что «привыкла». Всё — потому что «так правильно».
Я несла сумки. Тяжёлые, неудобные. Она — шла впереди, не оборачиваясь.
---
Дома — разгрузка.
Она命令овала: «сюда», «туда», «в этот угол», «на эту полку». Я выполняла. Ставила мешки в кладовку. Складывала овощи в ящики. Вешала пакеты на ручку двери.
— Вот, — она осмотрела результат. — Теперь — порядок.
Порядок.
Её порядок.
Не мой.
В моём порядке — не было шести мешков картошки. В моём порядке — было место для одного, максимум двух килограммов. В моём порядке — я сама решала, что покупать и сколько.
Но её порядок — был важнее.
Всегда.
---
Вечером пришёл Виктор.
Он работал допоздна — снова. Или «допоздна», или «в командировке», или «задержался». Последние полгода он постоянно куда-то пропадал. Я не спрашивала. Боялась услышать ответ.
— Привет, — он поцеловал меня в щёку. — Привет, мам.
— Привет, сынок, — она улыбнулась. — Как день?
— Нормально.
Он разделся. Прошёл на кухню. Сесть.
Я смотрела на него и думала о том, как мы познакомились. Четырнадцать лет назад. На той вечеринке. Под песнями «Смысловых галлюцинаций».
Он изменился. Потому что — кто не меняется за четырнадцать лет? Посерел немного. Пополнел. Облысел. Но — самое главное — он изменился внутри.
Раньше — он смеялся. Часто, громко, заразительно. Хотел меня. Любил меня. Защищал меня.
Теперь — он молчал. Всегда. Когда она приезжала — молчал. Когда она командовала — молчал. Когда она выгоняла меня из кухни «поговорить с сыном» — он молчал.
Молчание — его любимый язык.
---
Ужин.
Она накрыла стол. Традиционно — три блюда. Суп, второе, компот. Всё — её рецепты. Всё — как она привыкла. Всё — как «правильно».
Я ела и молчала.
— Лена, — она подняла голову от тарелки. — Ты сегодня не сдавала деньги?
Я замерла.
— Какие деньги?
— Ну, коммуналку. За квартиру. Сколько в этом месяце?
— Виктор оплатил.
— Сколько?
— Не помню точно.
— Приблизительно.
Я посмотрела на Виктора. Он смотрел в тарелку.
— Около... около десяти тысяч.
— Десять? — она нахмурилась. — И всё? А свет? А воду? А газ?
— Всё включено.
— Не может быть. В прошлом месяце было двенадцать.
— Может быть. Тарифы изменились.
— Какие тарифы? Я же бухгалтер, я знаю. Ты мне не веришь?
Я молчала.
— Лена. Я спрашиваю: ты мне не веришь?
— Верю.
— Тогда почему не говоришь?
— Я сказала.
— Сказала — десять. Но я же вижу, что больше. Ты скрываешь что-то?
— Валентина Павловна...
— Откровеннее будь. Я же — семья. Я же — не чужая. Мне можно говорить всё.
Я смотрела на неё. На её лицо — напряжённое, требовательное. На её глаза — которые смотрели не на меня, а сквозь меня. На её руки — сжимающие вилку.
И — я поняла.
Она не спрашивала про деньги.
Она проверяла.
Проверяла — контролирую ли я себя. Подчиняюсь ли я ей. Сдаю ли я все деньги — все до копейки — или оставляю себе что-то.
Секретные деньги.
Деньги, которые я зарабатываю сверху — на фрилансе, который она не знает. Деньги, которые я откладываю — на чёрный день, который, я чувствую, приближается.
Она знала.
Она всегда знала.
---
— Я устала, — сказала я тихо.
— Что? — она не расслышала.
— Я устала.
— От чего?
— От всего.
Я встала. Отошла к окну. За окном — ночной Новосибирск. Огни, шум, жизнь. Мост через Обь светился издалека, как обещание.
— Лена, — её голос за спиной. — Ты чего?
— Ничего.
— Сядь и доешь. Нельзя вставать из-за стола не доев.
Я не села.
— Валентина Павловна. Я хочу поговорить.
— О чём?
— О... о нас. О том, как мы живём.
— Мы живём нормально.
— Нет.
Я обернулась.
— Мы живём не нормально. Вы живёте с нами. Шесть лет. Вы контролируете всё: что я готовлю, что я ношу, что я покупаю, сколько денег я трачу. Вы приезжаете без звонка. Вы остаётесь ночевать без спроса. Вы... вы живёте здесь, как будто это — ваша квартира.
— Это — квартира моего сына.
— Нет. Это — моя квартира.
Тишина.
Десять секунд. Пятнадцать.
Только гудение холодильника. Только капающий кран — раз в три секунды. Только далёкая сирена за окном.
— Что? — её голос был тихим. Опасным.
— Я сказала: это моя квартира. Я купила её в 2015 году. До свадьбы. На свои деньги.
— Но Виктор...
— Виктор живёт здесь со мной. Потому что он — мой муж. Но квартира — моя.
Она встала. Медленно. Величественно. Как королева, которую оскорбили.
— Ты... ты меня выгоняешь?
— Я прошу... я прошу вас жить отдельно.
— Отдельно? — она расхохоталась. — Отдельно? Ты выгоняешь меня из моего дома? Из дома моего сына?
— Это не ваш дом.
— Это его дом! А он — мой! Я его родила! Я его вырастила! Я для него всё сделала! А ты... ты кто такая? Ты — та, кто его украл! Ты — та, кто забрала его у меня!
— Я его жена.
— Ты — ничто!
Она повернулась к Виктору.
— Виктор! Скажи ей! Скажи, что она не права! Скажи, что это — твой дом! Скажи, что я — твоя мать!
Он молчал.
— Виктор!
— Мам...
— Скажи!
— Мам, может... может, не надо так резко?
— Не надо? — она повернулась к нему. — Не надо? Ты защищаешь её? Сейчас? После всего?
— Я не защищаю... я просто...
— Ты! Ты должен защищать меня! Я — твоя мать! Я — единственная, кто у меня остался! Ты обещал! Ты клялся, что не бросишь меня!
— Мам, я не бросаю...
— Бросаешь! — она almost кричала. — Ты бросаешь меня ради неё! Ради этой! Которая даже борщ сварить не умеет! Которая даже не знает, сколько стоит картошка! Которая...
— Валентина Павловна.
Мой голос — тихий. Спокойный. Не мой.
— Уходите.
— Что?
— Уходите. Прямо сейчас.
Я подошла к двери. Открыла.
— Уходите. Сегодня. Сейчас.
Она смотрела на меня. На открытую дверь. На меня снова.
— Ты... ты не можешь...
— Могу. Это — моя квартира. Мой дом. Мои правила.
— Но я... я же...
— Вы сдали все вещи? Все до единой? Чемодан у двери? Ключи — на тумбочке?
Она молчала.
— Тогда — уходите.
Она посмотрела на Виктора. Тот — смотрел в пол.
Потом — на меня. Потом — на дверь.
И — вышла.
---
В коридоре — тишина. Только шорох её тапок по полу. Только звон ключей, которые она достала из сумки.
Я стояла в дверях и смотрела, как она одевается. Медленно. С достоинством. Как королева, которую свергли, но которая не сдаётся.
— Ты пожалеешь, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты пожалеешь об этом.
— Возможно.
— Он — мой сын. Он всегда будет на моей стороне.
— Может быть.
— Ты — одна. Совсем одна. И ты это знаешь.
Она открыла дверь. Вышла.
Хлопнула.
Я закрыла дверь. На замок. На цепочку.
И — прислонилась к ней спиной.
Сердце билось где-то в горле. Руки дрожали. В глазах — темнота.
Но — внутри — пустота. Та самая пустота, которая бывает после того, как что-то — щёлкнуло.
И — раз — и навсегда — изменилось.
---
Прошёл месяц.
Апрель в Новосибирске — грязь, слякоть, серость. Мост через Обь — серый, мокрый, некрасивый. Люди — злые, уставшие, торопливые.
Я жила одна.
Виктор — уехал к ней. «Пока», — сказал он. «Пока ты не успокоишься». Я не спорила. Не просила остаться. Просто — кивнула.
Он приезжал раз. Два. Три — в первые недели. Потом — перестал.
Она — не звонила. Не писала. Не появлялась у двери с чемоданом.
Тишина.
Странная, непривычная, пугающая — и одновременно — освобождающая.
---
Я сидела на работе и смотрела в окно. Вид на площадь Ленина — серый гранит, редкие прохожие, вечный памятник вождю.
Звонок на телефоне.
«Виктор».
Я не взяла.
Сообщение: «Лена, нам нужно поговорить. Пожалуйста.»
Я не ответила.
Вечером — снова звонок. Снова сообщение.
«Лена. Я понимаю, что ты злишься. Но давай поговорим. Ради нас.»
Ради нас.
Каких «нас»? Нас — уже нет. Нас — развалилось шесть лет назад, когда она переехала. Нас — не существует уже давно.
Я выключила телефон.
---
Три недели спустя.
Я стояла у окна в своей — моей — квартире и смотрела на ночной город.
Исеть — чёрная полоса внизу. Мост — огненная дуга. Небо — чёрное, звёздное, холодное.
Прошло три недели с того вечера. Три недели тишины. Три недели — одной.
И — мне было хорошо.
Почти.
Иногда — по ночам — я просыпалась и думала о нём. О Викторе. О том, каким он был раньше. Смеющимся. Влюблённым. Моим.
Теперь — он чужой.
Теперь — он её.
Всегда был её.
---
Вчера я видела её.
В супермаркете, у кассы. Она стояла с тележкой, полной продуктов. Картошка, морковка, капуста. Всё — как раньше.
Она не заметила меня. Или — сделала вид, что не заметила.
Я прошла мимо.
Не остановилась. Не поздоровалась.
Свобода — пахнет молоком из тетрапака и свежим хлебом.
---
Я повесила те шторы обратно.
Те самые, белые, с синим узором.
Она говорила — безвкусные.
Он молчал.
Смотрю на них каждое утро.
Солнце проходит через ткань.
Белое.
Синее.
И думаю:
Дом — это не тот, кто в нём живёт.
Дом — это где твои шторы.
Где никто не скажет, что они не те.
Где ты — сама решаешь, какие шторы вешать.
Конец.
#зазакрытойдверью #семейнаядрама #историяизжизни #психологияотношений #свекровь #токсичныеотношения #границывотношениях #манипуляции #новосибирск #сильнаяженщина #правдажизни #женскоесчастье