Душ струился в полдевятого утра. Шум воды, глухой и ритмичный, был первым, что я слышал, открывая глаза. Так было почти год – ровно в 8:20 вечера. Каждый день. Двадцать минут ровного гула за стеной, потом тишина, запах её геля с белым мускусом, пар, выползающий из-под двери. Я начал жить по этому расписанию. К восьми вечера уже варил чай или наливал вина, садился с книгой, ждал звука поворотного крана. Это был наш метроном, отмеряющий вечера, и я почему-то решил, что он отмеряет и нашу с Катей обыденную, спокойную совместность.
Но в тот вторник метроном сбился. За окном уже стемнело, на кухонных часах светились зелёные цифры: 20:05. Я сидел с пустым стаканом, слушая тишину. Недоумение сменилось лёгкой тревогой. Может, плохо себя чувствует? Я подошёл к двери ванной. Ни звука. Ни пара. Стеклянная панель двери была матовой, но сквозь неё пробивался слабый жёлтый свет.
«Кать?» – спросил я, постучав костяшками пальцев. Ответа не было. Сердце вдруг глухо ударило где-то в горле. «Катя, ты в порядке?» Молчание. Я взялся за ручку. Мысль была простой и честной: я забыл свою электрическую зубную щётку на зарядке у раковины. Мне нужно почистить зубы перед сном. Вот и всё.
Дверь открылась бесшумно. Я сделал шаг внутрь, и воздух, лишённый привычной влажности, пахнул просто чистотой. Она сидела на закрытой крышке унитаза, спиной к двери, склонившись к экрану телефона, который держала в обеих руках. Она не слышала меня. На ней были мои старые, выцветшие спортивные штаны и просторная футболка. Волосы, собранные в небрежный пучок, открывали тонкую шею. Она что-то шептала.
«…скучаю до боли, – слышался её голос, тихий, сдавленный, но пронизанный такой нежностью, какой я не слышал от неё годами. – Каждый день считаю часы. Только эти двадцать минут и живу».
Я замер, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. Она прикоснулась пальцами к экрану, как будто гладила кого-то по щеке. «Я тоже, котёнок, – прозвучал из динамика знакомый баритон, смешанный с помехами связи. – Скоро всё. Осталось совсем немного».
«Скоро» – это слово повисло в воздухе, тяжёлое и ясное. Я знал этот голос. Знакомый с института, друг, с которым мы пили пиво прошлой субботой на моей же кухне, обсуждая футбол. Серёга. Сергей. Его смех, его шутки, его рука, похлопавшая меня по плечу на прощание.
Катя вдруг обернулась. Её глаза, широко раскрытые, встретились с моими. В них промелькнула паника, стремительная и животная, затем ужас, а потом – пустота, словно шторы резко захлопнулись. Она судорожно нажала на экран, и голос Сергея оборвался на полуслове. Свет от лампы над зеркалом падал резко, подчёркивая бледность её кожи, тень от ресниц на щеках. В комнате повисла тишина, настолько густая, что в ушах зазвенело.
«Я… щётку, – выдавил я, и голос мой прозвучал чужим, плоским. – Забыл щётку». Взгляд скользнул к белому устройству на зарядке у крана. Оно было там, где и должно было быть. Моя ложь висела в воздухе, жалкая и прозрачная, как мыльный пузырь.
Она медленно опустила телефон на колени экраном вниз. Не пыталась ничего объяснить, не закричала, не заплакала. Просто смотрела. А я смотрел на неё, и в голове, с леденящей скоростью, складывался пазл. Двадцать минут в восемь вечера. Каждый день. Закрытая дверь. Шёпот. Этот её особенный, сосредоточенный вид за ужином после, будто она возвращалась из далёкого путешествия. И Серёга, который в последние месяцы стал так часто звонить «просто поболтать», интересовался, как у нас дела.
«Всё это время?» – спросил я, и вопрос вырвался сам, тихий и обречённый.
Она молча кивнула. Один раз. Не опуская глаз.
Я повернулся и вышел. Закрыл дверь так же тихо, как и открыл. Прошёл через гостиную, где на столе лежала раскрытая книга, которую я не читал. Вышел на балкон. Ночной воздух был холодным, он обжёг лёгкие. Внизу текла река огней машин, жила чужая, незнакомая жизнь. Я стоял, опершись о холодный парапет, и чувствовал, как внутри рушится что-то огромное и фундаментальное – не просто доверие, а сама ткань реальности. Я думал о том, как тщательно она выбирала это время – сразу после ужина, когда я обычно смотрю сериал или работаю за ноутбуком. Как рассчитывала эти минуты, эти секунды. Как смотрела мне в глаза за обеденным столом и лгала, не произнося ни слова. И друг. Друг, который знал этот график лучше меня.
Скоро всё. Осталось совсем немного.
Я не знал, сколько прошло времени. Дверь на балкон скрипнула. Катя вышла, завернувшись в тонкий халат. Она остановилась в двух шагах, не приближаясь.
«Мы хотели сказать тебе… вместе. Когда он… вернётся из командировки. Не хотела вот так».
«А как хотела?» – голос всё ещё был чужим, без интонаций. «За чашкой чая? “Извини, дорогой, но я двадцать минут каждый вечер говорила по видеочату с твоим другом, мы любим друг друга, он скоро переезжает сюда”?»
Она потупила взгляд. «Я не знаю. Всё было не так… не так запланировано».
Это слово – «запланировано» – прозвучало страшнее всего. Это не была вспышка страсти, минутная слабость. Это был проект. Со сроками. Со своим расписанием. С моим неведением в качестве основного фона.
«Уходи, Катя. Сегодня же. Возьми что нужно. Я не могу… я не хочу тебя сейчас видеть».
Она постояла ещё мгновение, словно надеясь, что я возьму свои слова назад. Но я смотрел в темноту за перилами. Потом я услышал шарканье её тапочек, щелчок двери.
Я остался один. Где-то внутри, на месте, где только что была пустота, начинала подниматься волна – не гнева даже, а чего-то более примитивного и тяжёлого. Горечи, которая разъедала всё изнутри. Я зашёл в квартиру. В прихожей стояла её полураскрытая сумка. Из ванной доносился тихий плеск воды – она умывалась. Я подошёл к двери. Теперь она была прикрыта неплотно. Сквозь щель я видел угол зеркала и её отражение. Она смотрела на себя, вытирая лицо полотенцем. В её глазах не было слёз. Был расчёт. Была сосредоточенная, ледяная решимость человека, который уже мысленно здесь не живёт.
Я отвернулся. Мне больше не нужно было ничего знать. Ни подробностей, ни причин, ни сроков их «скоро». Тиканье настенных часов на кухне вдруг стало оглушительно громким. Оно отсчитывало последние минуты той жизни, которую я считал своей. Я подошёл и снял часы со стены. Батарейка выпала, и тишина наконец наступила. Полная, окончательная. Я сел на стул и ждал, когда заскрипит дверь прихожей. Ждал, чтобы начать отсчёт чего-то нового и совершенно пустого.