Солнечный луч ударил прямо в глаз, отблескивая от стекла фотографии в руках. Я зажмурился, отстраняясь, и свет разрезал пыльную комнату пополам, высвечивая миллионы пылинок, застывших в неподвижном воздухе. Фотография была моя – я сидел на бетонном парапете набережной, за спиной – осеннее свинцовое море, а на лице – улыбка, которой я уже не помнил. Уведомление на телефоне появилось час назад, коротко и буднично, как напоминание о платеже: «Привет. Кинула ссылку в облако. Посмотри наши старые фото, там такое… ностальгия». Под сообщением – синяя кликабельная строка. Я отложил телефон, долго смотрел в потолок, потом встал, налил кофе и только потом, сделав первый обжигающий глоток, ткнул в ссылку пальцем. Все было как в плохом сне, где ты идешь по знакомому дому, но двери ведут в чужие комнаты.
Папки аккуратной мозаикой выстроились на экране. Названия были написаны её округлым, уютным почерком, который я когда-то пытался копировать в шутливых открытках. «Наше море». «Наша осень». «Наша зима в городе». «Пикник у озера». Я провел ладонью по лицу, почувствовав шершавость щетины. Кофе остыл. Курсор поплыл к папке «Наше море», будто движимый чужой волей. Внутри – привычная хронология: смешные селфи с покрасневшими носами после первого заплыва в мае, я с арбузом на пляже, она в широкополой соломенной шляпе, тени от полосок на её плечах. Счастье. Оно было настоящим, я это помнил в каждой клетке. Потом я нажал кнопку «вперед». И экран перелистнулся.
Следующее фото было снято на том же пляже. Та же каменная гряда на заднем плане, тот же ракурс. Но на снимке была она. И незнакомый мужчина с щетиной и смеющимися глазами. Он держал её за талию, а её голова была запрокинута от смеха. Дата в свойствах файла кричала: за год до нашего «Нашего моря». Я щелкнул дальше. Они ели тот же арбуз на том же одеяле. Он носил её на плечах у самой кромки воды. Она была в той же соломенной шляпе. Фотографии шли параллельным рядом, как рельсы, никогда не пересекаясь. Я замер, сжимая мышку так, что кости хрустнули. В ушах стоял густой, тяжелый шум.
Следующей была «Наша осень». Парк, аллея, усыпанная желтым кленом. Наши фото: я пытаюсь сдувать лист с её носа. Потом – она и он. Они сидят на той же самой скамейке, укрытые одним пледом. Он целует её в висок. Её лицо спокойное, домашнее, каким я видел его каждое утро. Я листал быстрее, с каким-то животным, иссушающим интересом. Пикник. Наше одеяло в горошек – наше! – лежало на той же поляне. На нём сидели они, и между ними стояла бутылка вина, которую я ненавидел, но пил, потому что она его любила. Зима в городе. Та же улочка с фонарями, тот же каток. На её шее – шарф, который, как я думал, она связала для меня. Но на фото он был на нём. Он был на всех этих фото. Призрак. Двойник. Свидетель.
Я откинулся на спинку стула. Комната плыла. Пылинки в солнечном луче теперь казались пеплом. Зачем? Риторический, идиотский вопрос бился в висках. Зачем она прислала это? Ошибка? Нет, слишком системно, слишком тщательно. Это был не взлом, не случайность. Это был архив. Двойная бухгалтерия чувств. Она вела два альбома одной жизни, под одними и теми же названиями. И сейчас… сейчас она их слила воедино. Сбросила мне в тихий четверг, словно кинула в квартиру бомбу с дистанционным взрывателем, а сама ушла гулять.
Телефон завибрировал в тишине. Её имя вспыхнуло на экране. Я смотрел на него, не дыша. Вибрация отдавалась в столешнице, на кончиках пальцев. Потом стихла. Через минуту пришло новое сообщение: «Посмотрел?» Три точки, означающие, что она печатает, возникли и пропали. Пропали и возникли снова. Я положил телефон экраном вниз. Мне нужно было вдохнуть, но воздух не поступал. Я увидел свои руки – они лежали на коленях совершенно спокойно, странно спокойно, будто принадлежали другому человеку.
Встал, подошел к окну. Двор был пуст. Дети ещё в школе. Старушка с сумкой на колесиках медленно брела к подъезду. Мир продолжался. А моя история, наша с ней история, только что раскололась надвое, обнажив свой фальшивый фундамент. Она не была ложью от начала до конца. Нет. Это было хуже. Это было правдой, в которую искусно вшили чужой дубль. Мои воспоминания оказались засвечены. Каждый наш смех, каждый взгляд – был ли он искренним? Или она просто повторяла сцену, отрепетированную с ним?
Телефон снова ожил. Звонок. Я поднял его, сквозь стекло увидел её имя. Палец замер над красной иконкой. А потом сам опустился на зеленую.
«Ну?» – её голос был тихим, без привычной игривой нотки. В нём слышалась усталость, будто она только что пробежала длинную дистанцию.
«Зачем?» – спросил я, и мой собственный голос прозвучал хрипло и глухо, будто из соседней комнаты.
Она помолчала. На том конце провода слышалось ровное, размеренное дыхание. «Я больше не могла. Хранить две версии одной правды. Это… съедало меня изнутри. Как флешка с вирусом.»
«И ты решила вирус мне переслать? Чтобы я тоже сгорел?» Я закусил губу, чувствуя, как подступает ярость, холодная и острая.
«Я решила показать тебе всё. Не свою версию. Не твою. Всё. Чтобы не было тайн. Чтобы стены не было.»
«Какая благородность,» – выдавил я. – «Ты строила эту стену годами, кирпичик за кирпичиком. Фотографию за фотографией. А теперь просто развалила её на мою голову.»
«Я знала, что ты не поймешь сейчас,» – сказала она, и в её голосе вдруг прорвалась знакомая, ласковая интонация, от которой что-то екнуло внутри. – «Я просто устала выбирать, какую память мне сегодня любить. Ту или эту. Я хотела быть честной. Хотя бы раз. Пусть это последняя наша честность.»
Я закрыл глаза. Перед веками проплывали два кадра: её лицо, смеющееся со мной, и её лицо, смеющееся с ним. Разное? Нет. Одно и то же. Настоящее. Именно в этом был самый страшный укол. Она не притворялась ни с ним, ни со мной. Она жила. Полно и ярко. В двух временных потоках. А я думал, что мы строим единый дом.
«Что теперь?» – спросил я, уже не зная, к кому обращаюсь – к ней, к себе, к этому призраку на фотографиях.
«Не знаю,» – тихо ответила она. – «Теперь ты всё знаешь. И решение – твое. Остаться в том альбоме, где есть только ты. Или принять этот, общий. Или… закрыть облако навсегда.»
Она положила трубку. Тишина в комнате стала абсолютной, звенящей. Я опустил телефон, подошел к компьютеру. На экране всё так же были открыты два фото: одно под другим. Одна и та же скамейка. Два разных мужчины. Одна и та же женщина, смотрящая в объектив с одинаковым доверием. Я медленно провел пальцем по трекпаду, подводя курсор к кнопке «выбрать все». Палец дрогнул. Я отдернул руку.
Вместо этого я взял со стола ту самую распечатанную фотографию с набережной. Смотрел на свое лицо, на того наивного, ничего не подозревающего человека. Потом подошел к книжному шкафу, к старой картонной коробке, где хранились бумажные снимки, наши снимки. Настоящие. Я открыл её. Пахло бумагой и прошлым. Я стал перебирать их один за другим. Вот мы в этой комнате, только что распаковали коробки. Вот она спит в машине, пока я веду. Вот её следы на песке у самой воды. Каждый кадр был моим. Каждая история – нашей. Пусть частичной, пусть не единственной. Но нашей.
Я не стал ничего удалять. Я просто закрыл вкладку браузера. Синий экран с логотипом облака исчез, уступив место обоям – снимку осеннего леса, безлюдному и чистому. Потом я аккуратно, с нежностью, которую не ожидал от себя в этот момент, положил свою старую фотографию обратно в коробку. И закрыл крышку. Не навсегда. Просто на сейчас.
Решение не пришло. Не было ни озарения, ни громкого хлопка дверью. Была только тишина после взрыва и понимание, что придется разгребать осколки двух разбитых миров. Но по крайней мере, теперь я знал, какие из осколков были настоящими. Пусть даже настоящими лишь наполовину. Я подошел к окну. Старушка уже скрылась в подъезде. Из-за угла выбежала собака, радостно неся в зубах палку. Жизнь, упрямая и простая, продолжалась. И где-то там, в цифровом небытии, остались лежать два параллельных альбома, навсегда слившихся в один тяжелый, неудобный, единственно возможный теперь, итог.