Запах формальдегида от новой мебели. Утро. Солнце в окно.
Я проснулась в шесть утра — раньше обычного. Без будильника, без причины. Просто открыла глаза и поняла, что больше не могу спать.
Дело было не в шуме за окном. И не в жаре батарей, которые в нашем доме на Плотинке работали на полную, несмотря на март. Дело было в том, что сегодня — четвёртый день после её отъезда. Четвёртый день тишины в квартире. И я вдруг осознала: мне хорошо.
Мне хорошо одной в этой квартире.
Я лежала и слушала тишину. Гул холодильника — привычный, почти успокаивающий. Далёкий гудок теплохода на Исети — ранний, грузовой, привычный для тех, кто живёт у реки. Шорох снега за окном — мокрого, мартовского, который скоро растает.
Ничьих шагов по коридору. Ничьих голосов из кухни. Ничьего присутствия.
Только я.
Только моя квартира.
Только моя жизнь.
---
Валентина Петровна уехала в понедельник. «К Надежде, в деревню, на недельку», — сказала она мне в воскресенье вечером, стоя в коридоре с чемоданом в руке. Не спросила — сообщила. Как всегда.
«Хорошо», — ответила я. Как всегда.
Она посмотрела на меня — долго, пристально. Как будто хотела что-то сказать. Но промолчала. Вышла за дверь. Захлопнула — несильно, но слышно.
Я закрыла дверь на замок. Потом на цепочку. Потом ещё раз проверила.
Впервые за четыре года.
---
Дмитрий узнал во вторник. Позвонил с работы.
«Мама сказала, она у тебя не живёт? Что случилось?»
«Ничего», — ответила я. «Она уехала к Надежде».
«А когда вернётся?»
«Не знаю».
Пауза. Пять секунд. Только гудение холодильника.
«Марин, ты... ты выгнала её?»
«Нет. Она уехала сама».
«Почему?»
Я молчала. Не знала, что ответить. Не знала, как объяснить. Семь лет я пыталась объяснить. Семь лет он не слышал.
«Марин?»
«Поговорим вечером».
«Марин, я...»
Я положила трубку.
---
Вечером он пришёл поздно. С работы — сказал. Но я знала, что он заезжал к ней. Запах.
Запах её духов — тех самых, приторных, которые она покупала в «Золотом яблоке» и которые теперь въелись в мою подушку. Он принёс этот запах с собой. На куртке. На рубашке. В волосах.
Я почувствовала сразу, как открыла дверь.
— Привет, — он улыбнулся. Натянуто.
— Привет.
Я пропустила его в квартиру. Прошла на кухню. Налила себе чай. Села у окна. Ждала.
Он разделся. Повесил куртку в шкаф — на вешалку рядом с моей. Прошёл на кухню. Сел напротив.
— Ты злишься?
— Нет.
— Марин...
— Я не злюсь.
Я действительно не злилась. Усталость — да. Пустота — да. Но злость... злость закончилась где-то между третьим и четвёртым годом её жизни с нами.
— О чём ты хотел поговорить?
— О маме.
— О чём именно?
Он запнулся.
— Ну... она же теперь одна. В деревне. У Надежды. Ты же знаешь, какая Надежда — она же не... она же не умеет готовить, не умеет... мама там будет не в своей тарелке.
— Надежда — её дочь.
— Ну да. Но... но мама привыкла к определённому образу жизни. К определённому... к определённому комфорту.
— В деревне нет комфорта?
— Марин, ну ты понимаешь...
— Я понимаю.
Я встала. Отошла к окну. Исеть уже вскрылась — лёд тёмными глыбами стоял у берегов, вода была почти чёрной. Солнце садилось за далёкими трубами завода, красило небо в оранжевый.
— Что ты понимаешь? — его голос был тихим.
— Я понимаю, что ты хочешь, чтобы она вернулась.
— Я не...
— Не надо.
Я обернулась.
— Я знаю тебя, Дима. Я знаю тебя десять лет. Я знаю, когда ты хочешь что-то, но не говоришь напрямую. Ты сейчас скажешь: «Может, нам стоит её забрать? Может, ей там тяжело? Может, она всё-таки вернётся, ненадолго, буквально на недельку...»
Он молчал.
— Я прав?
— Марин...
— И я снова буду молчать. Как молчала семь лет. Как уступала каждый раз. Потому что ты — «сын», она — «мать», а я — «я». Просто «я». Та, которая должна терпеть. Та, которая должна понимать. Та, которая должна уступать.
— Я не прошу уступать...
— А что ты просишь?
Тишина. Десять секунд. Пятнадцать.
Только гудение холодильника. Только капающий кран — раз в три секунды. Только далёкая сирена скорой помощи.
— Я прошу... — его голос дрогнул. — Я прошу, чтобы ты её приняла. Чтобы ты... чтобы вы поладили. Потому что я... я не могу выбирать. Понимаешь? Я не могу выбирать между вами.
— Но ты уже выбрал.
— Что?
Я подошла к нему. Близко. Смотрела в глаза — карие, знакомые, любимые когда-то.
— Ты выбрал, Дима. Каждый раз, когда она выгоняла меня из кухни «поговорить с сыном наедине» — ты молчал. Каждый раз, когда она выбрасывала мои вещи — ты говорил «ну, она же старается». Каждый раз, когда она приходила без звонка в три часа ночи — ты говорил «ну, она волнуется». Ты выбирал. Просто не говорил об этом вслух.
— Это не...
— Это именно так.
Я отошла. Отошла к двери в коридор.
— Я устала, Дима. Я устала быть «понимающей». Устала быть «терпеливой». Устала быть той, кто всегда уступает. Потому что уступать — это не значит решать. Это значит — сдаваться.
— Марин, пожалуйста...
— Я не прощаюсь. Я просто... я просто объясняю. Пока — объясняю.
Я вышла из комнаты. Закрыла дверь в спальню.
И в первый раз за семь лет — заперла её на ключ.
---
Ночью я не спала.
Лежала в темноте и слушала, как он ходит по квартире. Как открывает двери. Как останавливается у нашей — моей — спальни. Как прислушивается.
Потом — тишина. Потом — звук открывающейся двери в коридор. Потом — шаги вниз по лестнице.
Он ушёл.
К ней.
Я не удивилась. Я даже не расстроилась. Просто — поняла.
Поняла, что всё кончено.
Не сейчас. Не этой ночью. Кончено — давно. Когда он впервые не встал на мою сторону. Когда впервые сказал «ну, может, ты не права». Когда впервые выбрал — но не признался.
Семь лет назад. Или — пять. Или — два. Неважно.
Важно — что сейчас.
Я встала. Вышла в коридор. Прошла на кухню.
Холодильник гудел. На полке стояла её кастрюля — чугунная, с отбитой ручкой. Рядом — её банки со специями. «Лавровый лист». «Гвоздика». «Смесь перцев».
Я смотрела на эти банки и думала о том, сколько раз она переставляла их. Сколько раз я возвращала их на место. Сколько раз мы играли в эту игру — «переставь и верни».
Я взяла банки. Понесла к мусорному ведру.
Остановилась.
Выбросила.
Не потому, что злилась. Просто — не нужны.
---
Три недели спустя.
Я сидела на работе и смотрела в окно. Вид на Плотинку — серый бетон, чёрная вода, далёкие краны. Мартское солнце пыталось пробиться сквозь облака, но не получалось.
Звонок на телефоне.
«Дима».
Я не взяла.
Второй звонок. Третий.
Сообщение: «Марин, нужно поговорить. Пожалуйста».
Я не ответила.
Вечером я пришла домой. В пустую квартиру — свою, личную, отдельную. Поставила сумку у двери. Прошла на кухню. Налила вино.
Выпила один бокал. Потом — второй.
И вдруг — захотелось плакать.
Не о нём. Не о ней. О себе.
О той себя, которой я была десять лет назад. Которая верила в любовь. Которая думала, что брак — это счастье. Которая не знала, что свекровь — это диагноз.
Я плакала долго. Без звука, без слёз — просто сидела и смотрела в стену. Потом — вытерла лицо. Выпила ещё вина.
Заснула на диване, не раздеваясь.
---
Утром — снова рано. Снова без будильника.
Но на этот раз — не от хорошего.
Ключ в замке.
Свой ключ. Тот, который я ему дала десять лет назад. Когда мы только начали встречаться. Когда я ему доверяла.
Я не встала. Не пошла к двери. Просто — лежала и слушала.
Шаги в коридоре. Тяжёлые, знакомые. Его шаги.
— Марин?
Голос — хриплый, невыспавшийся.
— Ты дома?
Я не ответила.
— Марин, я... я пришёл поговорить.
Тишина.
— Я знаю, что ты не спишь. Я... я видел твои туфли у двери.
Я вздохнула. Встала. Накинула халат. Вышла.
Он стоял в коридоре. С портфелем в руке. С опухшими глазами. С — я заметила — седыми волосами на висках, которых не было месяц назад.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
Я прошла на кухну. Он — за мной.
— Я ночевал у Надежды. У тёти Надежды, то есть. С мамой.
— Значит.
— Марин... — он запнулся. — Я думал. Эти три недели — я много думал.
— О чём?
— О нас. О маме. О... о том, что ты говорила.
Я налила себе кофе. Села у окна. Ждала.
— Я понял, — сказал он. — Понял, что ты права. Что я... что я всё время выбирал. Что я... что я был несправедлив.
— Правда?
— Правда.
Он сел напротив.
— Я поговорил с мамой. Вчера. Долго. Сказал ей... сказал ей, что так больше нельзя. Что она не может жить с нами. Что ей нужно... что ей нужно найти своё место.
— И что она ответила?
— Она... — он замолчал. — Она плакала.
— Конечно.
— Марин, она же одна. Отец умер, ей больше не с кем...
— Я знаю. Ты говорил. Семь лет говорил.
— Но в этот раз... в этот раз я настоял.
Я посмотрела на него.
— Настоял?
— Да. Я сказал: или она живёт отдельно, или... или я живу отдельно.
— Что?
— Я так сказал. Я сказал: мама, или ты находишь квартиру, или я съезжаю. Потому что я... я не могу потерять тебя.
Я молчала.
— Она согласилась, — продолжил он. — Не сразу. Но... согласилась. Уже нашла вариант. Однушка на Ботанике, рядом с метро. Она говорит, что ей нравится. Что она... что она попробует.
Я смотрела на него и не знала, что чувствовать.
Радость? Облегчение? Или — снова — усталость?
— Это было три недели назад, — сказала я наконец. — Почему ты молчал?
— Потому что... потому что я боялся. Боялся, что она передумает. Боялся, что ты... что ты не поверишь.
— А теперь?
— Теперь — всё готово. Договор подписан. Ключи у неё. Она переезжает в субботу.
Я встала. Отошла к окну. Исеть уже совсем вскрылась — вода текла быстрая, тёмная, весенняя. Краны на стройке работали, как всегда.
— И ты думаешь... — я говорила медленно, — ты думаешь, что это всё исправит?
— Я не знаю. Но я... я попытался. По-настоящему.
— По-настоящему, — повторила я. — Семь лет ты не мог попытаться. А теперь — вдруг — можешь?
— Семь лет я был трусом. Я... я это понимаю. Я знаю, что был неправ. Я знаю, что причинил тебе боль. Я... — его голос сорвался. — Я не прошу прощения. Я просто... я хочу попробовать ещё раз.
Я обернулась.
— Попробовать что?
— Нас. Нашу семью. Нас двоих.
Я смотрела на него. На его лицо — осунувшееся, усталое, с седыми висками. На его глаза — красные, умоляющие. На его руки — сжатые на столе.
И что-то внутри — щёлкнуло.
Не сломалось — именно щёлкнуло.
Как выключатель света.
Как переключатель режима.
Просто — щёлк.
И мир стал другим.
---
Суббота.
Переезд.
Я стояла в коридоре нашей — моей — квартиры и смотрела, как она собирает вещи.
Валентина Петровна стояла в спальне и складывала чемодан. Молча. Быстро. Эффективно — как всё, что она делала.
Я не помогала. Не предлагала. Просто — стояла и смотрела.
— Тебе помочь? — спросил Дмитрий из коридора.
— Нет, — ответила она. — Я сама.
Он кивнул. Отошёл.
Тишина.
— Марина, — она не обернулась. — Ты... ты рада?
— Что?
— Что я ухожу.
Я молчала. Потом — ответила честно:
— Я не знаю.
Она обернулась. Посмотрела на меня — впервые за всё утро прямо, без фальши.
— Ты... ты хорошая. Ты знаешь? Ты всегда была хорошей. Это я... это я не умею отпускать.
Я молчала.
— Когда Юра умер, — её голос дрогнул, — когда он умер, я осталась одна. Совсем одна. И Дима — это всё, что у меня осталось. Понимаешь? Всё. Больше ничего. Только он.
Я понимала. Я всегда понимала.
— Я не хотела тебя обидеть. Я просто... я просто боялась. Боялась, что ты его заберёшь. Что он уйдёт. Что я снова останусь одна.
— Теперь — другая, — сказала я. — Теперь у тебя своя квартира.
— Да, — она кивнула. — Своя.
Она закрыла чемодан. Подняла его. Прошла мимо меня в коридор.
Остановилась.
— Марина. Ты... ты простишь меня? Когда-нибудь?
Я смотрела на неё. На её спину — ссутулившуюся, постаревшую. На её волосы — совсем седые теперь, раньше она красила. На её руки — дрожащие, когда она несла чемодан.
И — мне стало её жаль.
На секунду. Только на секунду.
— Не сейчас, — сказала я. — Может, когда-нибудь. Но — не сейчас.
Она кивнула. Пошла к двери.
Он — пошёл за ней.
Я осталась одна.
---
Прошёл месяц.
Апрель. Исеть разлилась — широкая, быстрая, тёмная. Берега скрылись под водой, лодки ушли на хранение. Весна вступила в свои права.
Я сидела на балконе и пила кофе. Свой. Без чьих-то духов, без чьих-то замечаний, без чьих-то присутствий.
Телефон завибрировал.
Сообщение от Димы: «У нас всё хорошо. Мама осваивается. Спасибо тебе.»
Я не ответила.
Не потому, что злилась. Просто — ещё не готова.
---
Три месяца спустя.
Июль. Жара — под тридцать, как всегда в Екатеринбурге в июле. Город задыхается, люди прячутся в тени, кондиционеры работают на износ.
Я сидела в парке у Театра драмы и смотрела на людей. Семьи с детьми, влюблённые пары, старики на скамейках. Жизнь — обычная, летняя, безмятежная.
Рядом — телефон. Экран светился.
Сообщение от Димы: «Можно я приеду? Поговорим?»
Я смотрела на экран. На зелёную кнопку «ответить». На красную — «отклонить».
Пальцы зависли.
«Люди не меняются», — шепчет один голос.
«Но он пытается», — возражает другой.
«Ты уже проходила это. Помнишь?»
«Но в этот раз он снял ей квартиру. Сам. Без моих требований.»
«Или это манипуляция? Чтобы вернуть?»
«Или искреннее раскаяние?»
«Откуда знать?»
Я положила телефон на скамейку. Посмотрела на небо — яркое, безоблачное, летнее.
И подумала о том, что — не знаю. Просто не знаю.
Может, через год. Может, через пять. Может — никогда.
А может — завтра.
Пока — я просто сижу здесь. В парке. В июле. Одна — но не одиноко.
Свободная.
Это — уже много.
---
Ночная Москва мерцала огнями за окном. Я стояла у окна в съёмной квартире на Савёловской и смотрела на город.
Прошло восемь месяцев.
Восемь месяцев с того вечера. С того дня, когда я сказала «уходи» — и она ушла. С того дня, когда что-то щёлкнуло — и мир стал другим.
Я переехала в Москву в январе. Нашла работу — в маленькой конторе, но свободный график. Сняла студию — двадцать два квадрата, окна во двор, тихо.
Иногда я думала о нём. О них. О том, как они сейчас.
Он звонил раз. Два. Три — в первые месяцы. Потом — перестал.
Она — ни разу.
Это было странно. После четырёх лет постоянного присутствия — тишина. После семи лет контроля — свобода.
Иногда — по ночам — я просыпалась и не понимала, где я. Привычка — просыпаться и слушать: не идёт ли она? Не открывается ли дверь? Не скрип ли паркет под её тяжёлыми шагами?
Потом — понимала. Никого нет. Никто не придёт. Тишина.
И — облегчение.
---
Вчера я видела его.
В метро. На Савёловской, у эскалатора. Он похудел — килограммов на пять, не меньше. Поседел — совсем, не только на висках. Смотрел в телефон, не замечая ничего вокруг.
Я прошла мимо. Не остановилась. Не поздоровалась.
Он — не увидел меня.
---
Я повесила те шторы обратно.
Те самые, синие, с белым узором.
Она говорила — безвкусные.
Он молчал.
Смотрю на них каждое утро.
Солнце проходит через ткань.
Синее.
Красивое.
И думаю:
Дом — это не тот, кто в нём живёт.
Дом — это где твои шторы.
Где никто не скажет, что они не те.
Конец.
#зазакрытойдверью #семейнаядрама #историяизжизни #психологияотношений #свекровь #токсичныеотношения #границывотношениях #манипуляции #екатеринбург #сильнаяженщина #правдажизни #женскоесчастье