В самом сердце деревни, где утро начиналось не с солнца, а с его голоса, жил петух по имени Гром. Не просто петух — а настоящий вожак! Гребешок — как корона из огня, хвост — веером, глаза — зоркие, как у часового. И главное — сердце у него было не петушиное, а доброе до боли.
Каждое утро, едва роса ляжет на траву, Гром уже на ногах. Копает, роет, фыркает — и вот! Червячок извивается в клюве.
— Курочка Мотя! — зовёт он, гордо расправив крылья. — На, подкрепись! Ты вчера яичко несла!
Мотя подбегает, благодарно квохчет, клевать начинает — а Гром уже дальше:
— Василиса! Ты что, опять под забором дрожишь? Иди сюда! У меня для тебя жучок сладкий!
Он знал каждую: кто боится грозы, кто любит мокрую землю, кто мечтает о тёплом углу под крыльцом. И никого не обижал. Даже старую Пеструху, что уже год как не несётся, — всё равно находил для неё что-нибудь мягкое, чтобы зубы не болели.
Но однажды утром Гром вышел во двор — и замер.
На заборе сидел чужой петух. Огромный, с перьями цвета грозовой тучи, с когтями, как крючки. Глаза — холодные, без огня.
— Это мой двор теперь, — прохрипел чужак. — Убирайся, пока цел.
Куры заволновались, заквохтали, прижались друг к другу. Мотя дрожала. Василиса спряталась за бочку.
Гром встал перед стадом. Сердце колотилось — не от страха, а от ярости. Но он знал: драться — значит подставить кур под когти. А если проиграет — они останутся без защиты.
— Ладно, — сказал он тихо. — Забирай двор. Но дай им уйти. Всем. Без исключения.
Чужак рассмеялся — звук, как скрежет железа.
— Они мои теперь. Работать будут. Нести. Молчать.
Гром медленно опустил голову. Потом вдруг поднял — и прокричал. Не боевой клич. А тот самый, что звал кур на червячка. Только громче. Дальше. Пронзительнее.
И вдруг — шорох. Стрекот. Шум крыльев!
Со всех крыш, из-под сенниц, из соседских дворов — слетелись петухи. Десятки! С разных деревень! Они слышали его голос годами — и знали: если Гром зовёт так — значит, беда.
Чужак оглянулся — и побледнел (если бы мог). Перед ним стояла армия. Не из когтей и клювов — а из *единства*.
— Уходи, — сказал Гром. — Пока не поздно.
Чужак, ворча, спрыгнул с забора и исчез в кустах.
Куры бросились к Грому, облепили его, квохчут, плачут. А он только вздохнул, нашёл под крапивой последнего червячка и протянул Моте:
— Ну что, родная? Поели?
С тех пор ни один чужак не осмеливался совать нос в их двор. А Гром по утрам всё так же будил солнце — не ради славы, а чтобы каждая курочка знала: пока он жив — никто не останется голодной, напуганной или забытой.
Потому что настоящая храбрость — не в том, чтобы кричать громче всех…
А в том, чтобы делиться последним червячком — и защищать тех, кто слабее.