— Отдал. Ключи от нашей квартиры отдал. Матери. Да, я знаю, что это твоя квартира, Оль. Но она же просто хочет помогать! — Роман стоял в прихожей, даже не сняв куртку, и говорил громко, с вызовом, но глаза его бегали по сторонам, не решаясь встретиться с её взглядом.
Ольга только что вошла, сумки с продуктами ещё были в руках, и эта фраза ударила её точно в солнечное сплетение. Воздух вышел со свистом.
— Помогать? — Она поставила пакеты на пол, медленно, чтобы не уронить, потому что руки начали дрожать. — Помогать заходить, когда нас нет? Рыться в шкафах? Проверять, чем я тебя кормлю? Это что за помощь такая, Роман? Ты вообще слышишь себя?
— Не рыться! Несильно тебе! Принести поесть, пол помыть! Ты же вечно на работе, а я… я не успеваю! — Он сдёрнул куртку, швырнул на вешалку. Промахнулся, куртка съехала на пол. Оставил. — Она же мать! Ей что, нельзя?
— Нельзя, — сказала Ольга тихо, чётко, отчеканивая каждый слог. — Нельзя без моего согласия. Это мой дом. Наш, если угодно. Но не её. Здесь нет для неё запасного ключа. Ты понял? Нет.
Роман прошёл на кухню, шаркая носками. Она слышала, как он хлопнул дверцей холодильника. Ноябрь за окном был серым и безнадёжным, слякоть на подоконнике казалась вечной. В квартире пахло вчерашней жареной картошкой и затхлостью, которую не выветрить, если не открывать окна. А они не открывали — берегли тепло, экономили на газе.
— Она уже год просит, — сказал он из кухни, голос стал глуше. — Говорит, волнуется. Что дверь если что… Мало ли.
— Мало ли что? — Ольга подошла к кухонному проёму, оперлась о косяк. Смотрела на его спину. Он наливал воду из фильтра, пил прямо из кувшина. — Пожар? Потоп? Или мало ли что я тут, без присмотра, вытворяю? Это она, да? Она это и имеет в виду.
— Оль, хватит паранои! — Он резко обернулся, вода расплескалась. — Просто ключ! Кусок железа! Я устал, понимаешь? Устал от этих ваших войн. От того, что ты на неё шикаешь, как на кошку. От того, что она ноет мне в трубку, что я между двух огней. Проще дать ключ и не мучиться!
— Проще? — Она засмеялась, и смех вышел коротким, как лай. — Тебе проще. Мне теперь жить с мыслью, что в любой момент, когда я здесь одна, щёлкнет замок, и на пороге будет стоять она? С проверкой? С борщом в кастрюльке, который я, по её мнению, сварить не способна? Ты это называешь «не мучиться»?
— А что такого? — Он вдруг сорвался на крик, ткнул пальцем в её сторону. — Ты сделаешь вид, что рада! Она сделает вид, что зашла мимоходом! Все будут делать добрые лица, и в доме наконец-то будет мир! Я хочу мира, Оль! Понимаешь? Самого обыкновенного, блин, мира!
Тишина повисла тяжёлая, густая. С улицы донёсся гудок машины, чей-то сдавленный крик. Обычная московская подворотня, конец ноября, сумерки сходят рано, фонари уже зажглись, отбрасывая жёлтые пятна на грязный снег.
— Какой ключ? — спросила Ольга уже совсем тихо. — От чего? От входной? Или вот этот, маленький, от моей мастерской? Тот, что висел на синей брелок-петле?
Роман опустил глаза. Покрутил пустой стакан в руках.
— Все отдал, — пробормотал он. — Комплект. Чтобы не путалась.
Ольга медленно отвела взгляд в сторону, на стену. Там висела их совместная фотография, сделанная три года назад в Крыму. Они смеялись, щурились от солнца. Казалось, вся жизнь впереди, и она будет лёгкой, как морской ветер. Какое наивное, глупое заблуждение.
— Ты отдал ключи от нашего дома своей матери, — повторила она, не глядя на него, будто проговаривая страшный и окончательный диагноз. — От моего дома. Без моего ведома. Без моего согласия. Ты пересёк черту, Роман. Ту самую, через которую я никому не позволяла переступать. Даже тебе. Особенно тебе.
— Оля, не надо так… — Он сделал шаг к ней, но она отстранилась. Её движение было резким, почти испуганным.
— Нет. Всё. Довольно. Ты сделал свой выбор. Теперь можешь ехать. Жить к ней. Со всеми своими вещами. Со всеми своими понятиями о мире, который покупается ценой моего спокойствия. Уезжай.
Он смотрел на неё, и на его лице медленно, как на проявленной фотографии, проступало понимание. Понимание того, что это не ссора. Это не её обычная обида, которая проходит к утру. Это что-то другое. Окончательное.
— Ты… выгоняешь меня?
— Я прошу тебя уйти. Пока я не начала кричать. Пока я не начала ломать всё вокруг. Уйди, Роман. Сейчас же.
Он постоял ещё мгновение, потом, молча, кивнул. Раз — и ещё раз. Будто соглашаясь не с ней, а с какой-то внутренней, неотвратимой правдой. Развернулся, пошёл в комнату. Через десять минут вышел с рюкзаком и спортивной сумкой, набитой чем-то бесформенным.
— Остальное… потом заберу, — сказал он, глядя куда-то в пол возле её ног.
Ольга молчала. Она стояла всё у того же косяка, руки скрещены на груди, будто замерзая. Смотрела в окно, на жёлтый фонарь.
Он пошлёпал к выходу, натянул ту самую куртку. Рука на замке.
— Оль… — начал он.
— Просто уйди.
Щелчок замка прозвучал негромко, но отчётливо. Как щелчок переключателя. Свет поменялся. Теперь в квартире была только она. И эта гулкая, оглушительная тишина, которая давила на уши, на виски, на грудь.
Она не плакала. Она дошла до кухни, села на стул у стола, тот самый, где он только что пил воду. Уставилась на кафельную стенку с рыжующим от времени швом. Мысли не шли. Было пусто. И страшно тихо.
Звонил он только один раз, глубокой ночью. Она не спала, лежала в темноте, глядя в потолок, где проплывали отсветы фар от проспекта. Телефон завибрировал на тумбочке, осветил комнату синим призрачным светом. «Рома». Она наблюдала за ним, пока звонок не оборвался. Потом пришла смс: «Долетел. Всё ок. Поговорим завтра». Она стёрла её, не читая до конца.
Утро началось с гула в висках и ощущения нереальности происходящего. Кофе не варился — руки тряслись. Она выпила стакан воды прямо из-под крана, холодной, противной, пахнущей железом. На работу не пошла — взяла отгул. Сидела в пижаме, смотрела телевизор, не понимая смысла мелькающих картинок. В полдень позвонила Нина Петровна.
Ольга смотрела на экран, где мигало «Свекровь». Пять, шесть, семь раз. Потом тишина. Через минуту — смс. Длинная, витиеватая: «Оленька, дорогая! Рома всё рассказал. Не переживай так, милая! Он тут у меня, всё в порядке. Мальчишки они всегда такие, горячие. Вы оба остынете и помиритесь. А я пока присмотрю за ним, откормлю. Он у меня такой худенький, прямо сердце болит. Ключик я берегу, не волнуйся. Всё будет хорошо!»
Ольга прочитала, перечитала. Пальцы сжали телефон так, что корпус затрещал. «Присмотрю». «Откормлю». «Ключик я берегу». Каждое слово было иглой, тонкой, отравленной. Она набрала ответ, стерла. Набрала снова: «Нина Петровна, ключ мне не нужен. Вы его получили от сына без моего ведома. Это неприемлемо. Я поменяю замки». Отправила. Рука не дрогнула.
Ответ пришёл мгновенно: «Ольга, что за резкости? Я же со всей душой! Не меняй ничего, мы же семья! Рома очень расстроится. Давай без крайностей».
Больше Ольга не отвечала. Она встала, оделась, поехала в ближайший строительный гипермаркет на окраине. Долго выбирала замок, консультировалась с бородатым продавцом, который смотрел на неё с немым вопросом в глазах. Купила. Наняла по объявлению дядьку-мастера, привезла его к себе. Пока он, сопя, высверливал старый личинку, она стояла рядом, и её трясло от внутренней дрожи, будто от холода. Звук дрели резал тишину, был грубым, физическим, почти насильственным. Но это было нужно. Акт воли. Проведение черты. От которой её муж когда-то так легко отказался.
Мастер, мужик лет пятидесяти, с умными, усталыми глазами, работал молча. Когда закончил, протянул ей три новых ключа, блестящих, острых.
— Крепкий механизм, — хрипло сказал он. — Теперь только вы. И кому доверите.
— Никому, — ответила Ольга, принимая ключи. Они были холодными и невероятно тяжелыми в ладони.
— Правильно, — кивнул мастер, собирая инструменты. — Доверять — это самое сложное. Иногда и себе-то нельзя.
Когда он ушёл, Ольга закрыла дверь на все замки — новый и старый, верхний и нижний. Щелчки прозвучали властно и уверенно. Она прислушалась к тишине. Она была уже другой. Не давящей, а… охраняющей. Это была её тишина. Её крепость.
Вечером Роман приехал. Не звонил в дверь — пытался открыть своим ключом. Слышно было, как он вставляет его, проворачивает раз, другой. Тишина. Потом — тихий стук костяшками пальцев. «Оль. Открой. Поговорим».
Она подошла к двери, не открывая цепочки.
— Говори.
— Открой, ну что за детский сад! — Его голос звучал сдавленно, раздражённо.
— Я поменяла замки, Роман. Твой ключ не работает. И у твоей матери — тоже. Говори отсюда, я слышу.
За дверью воцарилась пауза. Потом он глухо выругался.
— Ты с ума сошла? На полном серьёзе? Замки поменяла?
— На полном. После того как ты подарил наши ключи постороннему человеку.
— Она не посторонний! — он кричал уже, голос гремел в подъездной клетке. — Она моя мать! И это дикость, что я стою тут, у своей же квартиры, как попрошайка!
— Это не твоя квартира, — холодно напомнила Ольга. Она говорила ровно, чётко, наслаждаясь, как странно, этой новой силой. — Это моя квартира. Купленная на мои деньги, до встречи с тобой. Ты здесь жил. А теперь — нет. Ты выбрал другой адрес.
— Ольга, да перестань! — в его голосе вдруг прорвалась паника. — Давай всё обсудим! Я был неправ! Я заберу у неё ключ!
— Поздно. Уже не тот ключ. И замок уже не тот. И я, Роман, кажется, уже не та. Уезжай.
— Я не уеду! Я твой муж, чёрт возьми!
— Юридически — да. А фактически — ты мужчина, который в критический момент выбрал не жену, а маму. Который отдал ключ от нашего общего пространства, не спросив. Ты нарушил договор. Не юридический. Тот, что посильнее. Доверие. Оно сломано. Как этот старый замок. Его уже не починить.
Она услышала, как он тяжело опустился на ступеньку. Послышалось шуршание куртки.
— И что теперь? — спросил он устало, уже без злости.
— Не знаю. Я не знаю, что теперь. Я знаю, что мне нужно побыть одной. Без твоих звонков. Без твоих смс. Без твоей матери, которая «со всей душой». Уезжай к ней. Поживи там. Подумай. О том, кто ты. Муж? Или сын? Потому что быть и тем, и другим одновременно, когда речь идёт о таких вещах, как ключи от дома, — нельзя. Выбирай.
— Это ультиматум?
— Это констатация факта. Я устала делить тебя с Ниной Петровной. Устала быть в своей квартире на вторых ролях. Решай, что для тебя важнее. Её спокойствие или наша жизнь. Настоящая, взрослая, где мы сами решаем, кому давать ключи, а кому — нет.
Она отодвинулась от двери, прислушалась. Ничего. Ни звука. Потом — тяжёлые шаги вниз по лестнице. Медленные, неуверенные. Она подошла к окну, отодвинула уголок шторы. Видела, как он вышел из подъезда, постоял секунду, закурил. Стоял в жёлтом круге фонаря, маленький, ссутулившийся. Потом бросил недокуренную сигарету в снег, зашаркал к остановке.
Ольга опустила штору. Сердце колотилось где-то в горле, во рту было сухо и горько. Она сделала первый шаг. Самый страшный. Выгнала мужа из дома. Теперь неизвестность. Теперь — тишина. И три новых ключа на столе в прихожей, холодно поблёскивающие в свете люстры.
Прошла неделя. Тишина в квартире стала привычной, обволакивающей. Ольга вернулась к работе, к рутине: метро, офис, контракты, чай в пластиковом стаканчике. Коллеги, заметив её новую, почти монашескую замкнутость, перестали звать на обеды и перекуры. Она и сама не стремилась — болтовня о пустяках казалась теперь невыносимой, фальшивой.
Роман звонил каждый день. Сначала умолял, потом злился, потом просто спрашивал: «Как ты?». Она отвечала односложно: «Нормально». Он пытался говорить о будущем: «Давай встретимся, обсудим». Она отказывала: «Не сейчас. Я не готова». Слово «развод» ещё не прозвучало, но висело в воздухе между ними, огромное и чёрное, как грозовая туча.
На восьмой день позвонила Нина Петровна. Не с мольбой или упрёками, а с холодной, официальной ноткой в голосе, которую Ольга слышала впервые.
— Ольга, здравствуйте. Это Нина Петровна. Мне нужно забрать кое-какие вещи Ромы. Зимние ботинки, его старый спортивный костюм. Он говорит, они на балконе в коробке. Вы будете дома завтра вечером?
Ольга, застигнутая врасплох этой новой, «цивилизованной» тактикой, промямлила:
— Да… буду. После семи.
— Отлично. Я заеду. Ключ, как я понимаю, у меня больше не работает, поэтому буду звонить. До завтра.
И бросила трубку. Ольга сидела с телефоном в руке, чувствуя себя глупо. Эта женщина всегда была для неё воплощением хаотичной, удушающей эмоциональности. А тут — вдруг чёткий, деловой запрос. Как будто они не родственницы, а бывшие соседки по коммуналке, делящие оставшийся хлам.
На следующий день, ровно в семь десять, раздался звонок в дверь. Ольга открыла. Нина Петровна стояла на площадке одна. В пальто, в аккуратной шапочке, с большой сумкой-тележкой. Без Романа. Лицо было подтянутым, без следов слёз, но и без обычной слащавой улыбки.
— Здравствуйте, — сказала Ольга, отступая, чтобы впустить.
— Здравствуйте, — кивнула та, переступая порог. Не стала разуваться, осталась в сапогах на тонком каблучке, оставив на чистом полу мокрые следы. — Я быстро. Только коробка с балкона.
Она прошла по коридору, будто намечая путь, оглядываясь. Взгляд её скользнул по стенам, по полкам, будто оценивая, что изменилось за неделю отсутствия сына. Ольга молча последовала за ней на кухню, к выходу на лоджию.
— Стойте, я сама, — сказала Ольга. — Там узко.
Она вышла на холодный, заставленный хламом балкон, отыскала за банками с соленьями синюю картонную коробку с надписью «Рома, зимнее». Потянула её внутрь. Коробка была лёгкой, пыльной.
— Вот, — поставила её на кухонный пол.
Нина Петровна не стала сразу заглядывать внутрь. Она медленно сняла перчатки, положила их на стол. Потом подняла глаза на Ольгу.
— Вы довели моего сына до ручки, — сказала она тихо, без предисловий. — Он не ест, не спит. Ходит как пришибленный. Работу может потерять. Вы довольны?
Вот оно. Старая, добрая, знакомая атака. Ольга почувствовала, как знакомый комок злости подкатывает к горлу, но сдержалась. Вдохнула.
— Я ничего ему не делала. Я лишь установила правила в своём доме. Которые он сам же и нарушил.
— Правила! — свекровь презрительно фыркнула. — Какие ещё правила между близкими людьми? Он дал ключ матери! Матери, Ольга! Это преступление? Это естественно! Это значит, что он мне доверяет! Что мы — семья!
— Вы — семья. Вы с ним. А я, выходит, посторонняя в этом вашем семейном кругу. Меня даже спросить не сочли нужным. Мой дом превратили в проходной двор. Нет, Нина Петровна. Это ненормально. Для меня.
— Для вас ненормально всё, что связано со мной! — голос свекрови дрогнул, в нём прорвалась застарелая обида. — С самого начала вы меня терпеть не могли! Я мешала вашей красивой картинке: двое в пустой квартире! Но жизнь — не картинка! В жизни есть матери, которые волнуются! Которые знают, как лучше!
— Лучше для кого? — Ольга не повышала голоса, но каждое слово било точно в цель. — Для Романа? Или для вас? Чтобы вы могли успокоить свою тревогу, свой страх, что вы ему больше не нужны? Вы не ключ ему дать хотели. Вы хотели доказать, что вы здесь главная. Что ваше право — выше моего. Даже в моих стенах.
Нина Петровна побледнела. Губы её плотно сжались.
— Вы… вы чёрствая эгоистка. У вас нет в душе ни капли тепла. Мой Рома… он душевный, мягкий. Он не выдержит этой вашей каменной холодности. Он сломается.
— А я, по-вашему, уже сломалась? — Ольга вдруг устало провела рукой по лбу. — Три года я терпела. Терпела ваши внезапные визиты. Терпела, как вы переставляете вещи на моей кухне. Терпела ваши комментарии о моей внешности, о моей работе, о том, что я «недокармливаю» вашего взрослого сына. Три года я глотала это, потому что любила его. И надеялась, что он когда-нибудь встанет между нами и скажет: «Мама, стоп. Это моя жена. Это наш дом». Но он не встал. Он дал вам ключ. И этим всё сказал.
Они стояли друг против друга в тесной кухне, между ними лежала пыльная коробка с ботинками. Воздух был наэлектризован ненавистью и годами накопленной болью.
— Он любит вас, — вдруг, с надрывом, выдохнула Нина Петровна. — Он без вас пропадёт.
— Может быть, — согласилась Ольга. — Но я не могу любить его за двоих. И не могу строить семью втроём. Выбирайте. Или вы отступаете. Или я ухожу. По-хорошему или через суд. Но я больше не буду жить в этом треугольнике.
Свекровь молчала. Долго. Она смотрела в окно, на тёмные окна соседнего дома. Потом медленно кивнула, будто что-то окончательно решив про себя.
— Заберите его, — тихо сказала она. — Заберите своего мужа. И больше никогда не позволяйте ему давать ключи своей матери. Будьте жёстче. Иначе… иначе вы проиграете. Как я когда-то проиграла своему свекру.
Ольга удивлённо взглянула на неё. Это было неожиданно. Признание. Почти капитуляция.
— Что… что вы хотите сказать?
— Хочу сказать, что я знаю, каково это, — Нина Петровна горько усмехнулась. — Мой отец Романа, его дед, тоже жил с нами первые пять лет. И у него были ключи. От всего. И он тоже «просто заботился». А я молчала. Терпела. Пока не стало слишком поздно и мой муж, отец Романа, не начал смотреть на меня глазами своего отца. Мы развелись. А привычка… привычка контролировать, лезть, опекать — осталась. Перенеслась на сына. Я думала, это любовь. А это… это страх. Страх остаться одной. Ненужной.
Она замолчала, отвернулась, чтобы скрыть дрожание подбородка.
— Заберите его, — повторила она шёпотом. — И научите его быть мужем. А не сыночком. Я… я больше не приду. И ключей не потребую. Только… звоните ему иногда. Чтобы я знала, что он жив-здоров.
Она резко наклонилась, схватила коробку, потащила её к выходу. Тележка заскрипела. У двери обернулась.
— Он придёт сегодня вечером. Поговорите. И… извините меня. Старую дуру.
Дверь закрылась. Ольга осталась одна посреди кухни. В голове гудело от услышанного. Это был не просто скандал. Это было… обнажение. Причём с обеих сторон.
Она ждала Романа почти до полуночи. Он пришёл в одиннадцать. Похудевший, с тёмными кругами под глазами. Стоял на пороге, не решаясь войти.
— Можно?
Ольга кивнула. Он зашёл, снял обувь, аккуратно поставил ботинки на место. Раньше он всегда швырял их в угол.
— Мама была тут, — сказала Ольга.
— Знаю. Говорила.
— И что сказала?
— Сказала… что я идиот. Что если я тебя потеряю, то это будет самой большой глупостью в моей жизни. И что она… уходит. На пенсию. В эмоциональном смысле.
Он подошёл к окну, стоял к ней спиной.
— Я жил у неё эту неделю. И, знаешь… я сошёл с ума. Она будила меня в семь утра, даже в субботу. Готовила эту вечную овсянку, которую я ненавижу с детства. Перестилала мне кровать три раза в день. Звонила на работу, спрашивала, поел ли я. Я… я вспомнил, почему так стремился съехать от неё в двадцать два. И понял, что я сделал. Я сам, своими руками, вернулся в этот ад. И тебя в него втянул.
Он обернулся. Глаза его были красными, усталыми, но ясными.
— Я не прошу прощения сразу. Я его не заслужил. Я прошу шанса. Одного. На то, чтобы научиться быть другим. Чтобы защищать тебя. От всего. Даже от неё. Особенно от неё. И от самого себя, такого удобного, такого… маминого.
Ольга смотрела на него. Любовь, которую она думала, что растоптала, затоптала в грязь за эту неделю, вдруг шевельнулась где-то глубоко внутри. Не радостно, а с болью. Как сломанная кость, которая начинает срастаться.
— Это будет долго, Роман. И больно. Тебе придётся ссориться с ней. Говорить ей «нет». Видеть её слёзы и обиды. И не бежать утешать. Ты выдержишь?
— Не знаю, — честно ответил он. — Но я хочу попробовать. Потому что жить без тебя… это оказалось страшнее, чем сказать матери «нет».
— Ладно, — тихо сказала Ольга. — Попробуем. Но условия. Ты остаёшься здесь на испытательный срок. Месяц. Никаких визитов твоей матери. Только звонки, и то не каждый день. Ты находишь себе психолога. Чтобы разбираться с этими… границами. И мы идём к семейному консультанту. Обоим нужно научиться говорить по-другому.
— Согласен, — он кивнул сразу, без раздумий. — На всё.
— И последнее, — она подошла к столу, взяла один из трёх новых ключей, протянула ему. — Вот. Твой ключ. Один. Последний. Если он окажется не у тебя — всё. Навсегда.
Он взял ключ. Он был тёплым от её ладони. Он сжал его в кулаке так, что костяшки побелели.
— Спасибо, — прошептал он. — За шанс.
Он не пытался её обнять. Не лез с поцелуями. Он просто стоял посреди комнаты, держа в руке этот кусок металла, как самую большую ценность в жизни. И в этом было больше уважения и понимания, чем во всех его прежних «люблю» и «прости».
Ноябрь за окном был всё таким же серым, безнадёжным. Слякоть, грязь, ранние сумерки. Но в квартире пахло уже не затхлостью, а просто жизнью. Нелёгкой, с трещинами, с болью, которая ещё долго будет ныть, как плохо заживающая рана. Но — жизнью. Их жизнью. Которую им предстояло выстроить заново. Уже вдвоём. Уже без посторонних ключей в дверях.
Ольга взглянула на него, на этого ссутулившегося, виноватого, но живого мужчину, и поняла: это не конец истории. Это самое её начало. Трудное, страшное, непредсказуемое. Но — начало.
«Ладно, — подумала она, глядя, как он осторожно кладёт ключ в карман джинсов. — Начнём».
Конец.