— Алина, ты готова? — голос медсестры вырвал меня из липкой, тягучей задумчивости, в которой я пребывала последние два часа.
Я сидела на самом краю казенной кровати в палате роддома, сжимая в побелевших пальцах конверт с выпиской. Бумага была влажной от пота. Рядом, в прозрачном пластиковом кювезе, тихо сопел мой сын. Мишка. Михаил Сергеевич. Три килограмма двести граммов чистого, абсолютного счастья. И, как оказалось, три килограмма двести граммов полной, беспросветной неизвестности.
— Да, — тихо ответила я, стараясь, чтобы голос не сорвался на предательский визг. — Почти. Сейчас, только шнурок завяжу.
— Папа-то приехал? — Татьяна Ивановна, полная, уютная женщина с добрыми глазами, которая все эти дни опекала меня как родную, весело подмигнула, разглаживая складки на своем халате. — А то тут внизу уже столпотворение. Очередь на выписку, как в Мавзолей. Цветы, шары, фотографы, лимузины... Девчонки из пятой палаты, вон, уже полчаса марафет наводят, мужья под окнами серенады поют.
Я сглотнула колючий ком, застрявший в горле. Папа. Слово, которое раньше вызывало трепет и тепло, теперь отдавалось глухой болью.
Сергей не приехал.
Он не отвечал на звонки со вчерашнего вечера. Просто длинные гудки, переходящие в безжалостное "абонент временно недоступен". Я звонила десять, двадцать, пятьдесят раз. Я писала сообщения: "Сережа, мы родили!", "Сережа, нас выписывают!", "Сережа, ты где?". Сообщения оставались непрочитанными. Две серые галочки так и не стали синими.
— Он... он в пробке, наверное, — соврала я, заставляя себя улыбнуться. Улыбка вышла кривой и жалкой. — Москва же. Сами понимаете, Татьяна Ивановна. Центр стоит, Садовое стоит...
— Ну, Москва Москвой, а сына встретить — это дело святое, — проворчала медсестра, ловко пеленая Мишку в нарядный голубой конверт с атласным бантом, который я купила еще месяц назад, мечтая об этом дне. — Ничего, подождем. Не сахарный, не растает. Ты пока накрасься, причешись. Губы подкрась. Ты же молодая мамочка, должна сиять! Чтобы муж увидел и ахнул!
Я подошла к висящему на стене зеркалу. Стекло было старым, с пятнами ржавчины по краям. Из зазеркалья на меня смотрела не сияющая мать, а изможденная женщина с землистым цветом лица и темными, как грозовые тучи, кругами под глазами. Бледная кожа, сухие губы, потухший взгляд затравленного зверька.
Где та сияющая, полная надежд Алина, которая девять месяцев назад с восторгом показывала мужу тест с двумя яркими полосками?
"Сережа, смотри! У нас будет малыш! Это чудо!"
"Круто, зай!" — он тогда, кажется, даже обрадовался. Улыбнулся, обнял меня. Или мастерски сделал вид?
Сейчас, прокручивая в голове последние месяцы, я понимала: я была слепа. Я жила в розовом коконе своих иллюзий.
Всю беременность Сергей был каким-то... отсутствующим. Ускользающим. Как песок сквозь пальцы. "Много работы, зай, проект горит", "устал как собака", "поеду к маме на выходные, надо ей на даче помочь, забор покосился". Он уезжал все чаще. А его мама, Зинаида Петровна, появлялась в нашей жизни редко, но метко. Приходила, как генеральная проверка в казарму. Критически осматривала квартиру (мою квартиру! доставшуюся мне от бабушки, но оформленную почему-то на нас двоих в долях — Сергей настоял так убедительно, так мягко: "Алинка, мы же семья, все должно быть пополам, это гарантия доверия"), морщила нос, словно чуяла дурной запах, и выдавала ценные указания:
— Пыль на карнизе, Алина. Беременность — не болезнь, а естественное состояние. Могла бы и на стремянку залезть, протереть. Грязно у тебя.
— Шторы эти... безвкусица. Не подходят к обоям. Слишком яркие. Вот у моей дочери, Леночки, вкус безупречный. Тонкий. Вот она бы тут устроила настоящий уют. Гнездышко.
Леночка. Это имя звучало в нашем доме чаще, чем мое. Золовка. Сестра Сергея. Любимая дочь, свет в окошке, надежда и опора матери. Тридцать лет, ни мужа, ни детей, ни работы, зато амбиций — на троих и гонор английской королевы.
— Леночке тоже надо где-то жить, — часто вздыхала свекровь, гоняя чаи на моей кухне и подъедая мои конфеты. — Ютится с нами в двушке, в одной комнате со мной. Тесно. Девочке личная жизнь нужна. А у вас тут хоромы. Трешка в сталинке, потолки три метра, центр. Жируете.
— Мам, ну перестань, — вяло, для проформы отмахивался Сергей, не отрываясь от телефона. — Мы же семья. У нас скоро сын будет.
Я тогда не придавала этому значения. Списывала на старческое ворчание. Гормоны, окситоцин, ожидание сына — я летала в облаках и не видела, как вокруг меня сгущаются тучи.
А теперь я стояла в палате с ребенком на руках, и телефон мужа молчал, как могильный камень.
— Ну что, идем, красавица? — заглянула в палату санитарка, гремя ведром. — Там внизу уже все собрались, вас только ждут.
Делать нечего. Я глубоко вздохнула, взяла сумку с вещами, взяла сына (он был таким легким, но сейчас казался неподъемным грузом ответственности) и пошла к лифту. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре.
В выписной комнате было шумно и душно от запаха лилий и роз. Вспышки камер слепили глаза, раздавался громкий смех, хлопки пробок от шампанского. Счастливые папы с глупыми, восторженными улыбками принимали драгоценные свертки из рук медсестер. Нарядные бабушки утирали слезы умиления кружевными платочками.
— Волковы! Кто встречает Волковых? — громко крикнула медсестра, выводя меня в центр зала.
Тишина.
Никто не отозвался.
Люди расступились, с любопытством и жалостью глядя на одинокую девушку с ребенком.
— Никто, — тихо сказала я, чувствуя, как щеки заливает краска стыда. — Я... я такси вызвала.
Я вышла на крыльцо.
Серый ноябрьский дождь хлестал по лицу. Ветер, холодный и злой, гонял по мокрому асфальту гнилые листья.
Никого.
Ни Сергея. Ни его черной "Тойоты". Ни букета роз.
Я достала телефон. Пальцы не слушались, скользили по мокрому экрану. Набрала еще раз. "Абонент временно недоступен".
— Девонька, вас встретить? — спросил пожилой таксист, припарковавшийся у ворот на желтом "Логане". Он смотрел на меня с отеческой жалостью.
— Да, — сказала я, глотая соленые слезы вперемешку с дождем. — Пожалуйста. Ленинский проспект, 42.
Мы ехали молча. Я смотрела в окно на серую, унылую Москву, прижимая к себе сына. Мишка спал, не зная, что его папа... что его папа, наверное, просто забыл. Или сломалась машина. Или он попал в аварию. Я пыталась найти оправдание. Я хваталась за любую соломинку, лишь бы не признавать страшную правду: меня бросили.
Мы подъехали к дому. Монументальный сталинский дом, моя крепость, мое родовое гнездо. Здесь выросла я, здесь жила моя бабушка. Здесь я хотела растить Мишку.
Я расплатилась с таксистом (хорошо, что взяла карту, наличных не было ни копейки), поднялась на лифте на четвертый этаж. Знакомый запах подъезда — старая краска, пыль и жареная картошка от соседей — немного успокоил. Я дома.
Я подошла к высокой дубовой двери. Обитой кожзамом, с красивым номером "42".
Достала ключи. Привычным движением хотела вставить ключ в замок.
Он вошел наполовину. И уперся.
Я надавила. Никак.
— Что за черт... — прошептала я.
Попробовала другой ключ. Третий.
Ни один не подходил.
Я наклонилась и посмотрела на скважину. Замок был новый. Блестящий хром, другая форма ключа. Совсем не тот старый, надежный "Барьер", который я знала наизусть. И верхний замок тоже был другой.
Замки сменили.
Холод, страшнее ноябрьского ветра, пробежал по спине. Липкий, животный ужас.
Я нажала на звонок.
Тишина.
Еще раз. Длинный, настойчивый звонок. Я держала палец на кнопке, пока палец не побелел.
За дверью послышались шаги. Тяжелые, шаркающие, хозяйские шаги. И голос. Голос свекрови.
— Кто там трезвонит?!
— Зинаида Петровна! — закричала я, барабаня в дверь свободной рукой. — Это я, Алина! Откройте! Я ключи... они не подходят! Откройте быстрее, тут ребенок мерзнет!
Тишина. Потом щелчок верхнего засова, потом нижнего. Но дверь не открылась. Она осталась запертой на цепочку. Через щель на меня смотрел один глаз свекрови. Холодный, колючий, торжествующий.
— Алина? — наигранно удивилась она. — А ты чего приперлась?
— В смысле?! — я опешила, чуть не выронив Мишку. — Я домой приехала! Вы что?! С ребенком! С вашим внуком! Откройте дверь!
— Нет здесь твоего дома, — отчеканила Зинаида Петровна, и в ее голосе звенела сталь. — И внука мне не надо. Нагуляла небось, пока мой Сереженька на работе горбатился, здоровье гробил. Знаем мы вас, вертихвосток.
— Что?! — у меня потемнело в глазах. — Вы в своем уме?! Это сын Сергея! Вылитый он! Откройте немедленно! Я сейчас полицию вызову!
— Не открою. Тут теперь Леночка живет. Моя дочь. Ей нужнее. Она молодая, красивая, ей жизнь устраивать надо. А ты... ты катись, откуда пришла. К своим родителям-алкашам или под мост. Квартира на Сережу записана? Записана. Он хозяин. Он и распорядился.
— Квартира на нас обоих! У меня доля! — я кричала так, что сорвала голос.
— Твоя доля — дырка от бублика, дорогуша. Сережа на развод подал. И на раздел. Адвокат его, умный мужик, сказал, что ты ничего не докажешь. Документы-то на бабушку были, а бабушка умерла, а ты, дура набитая, доверенность Сереже дала генеральную. Помнишь? Четыре месяца назад? Когда в больничке валялась на сохранении? Вот он и переоформил все. По дарственной. На маму. То есть на меня. Теперь я — единственная собственница.
Почва ушла из-под ног.
Доверенность.
Вспышка памяти. Я лежу под капельницей, врачи борются за Мишку, угроза прерывания. Прибегает Сергей, взволнованный, (как я думала, за меня), сует какие-то бумаги. "Алинка, подпиши, там по гаражу вопросы, налоги, надо бегать по инстанциям, давай, чтоб я тебя не дергал". Я подписала. Не читая. Я боялась даже пошевелиться, лишь бы сохранить ребенка. Мне было все равно, что там в бумагах. Я доверяла ему. Он же муж. Отец моего ребенка.
Я подписала генеральную доверенность. С правом распоряжения всем имуществом. С правом продажи и дарения.
— Вы... вы твари! — закричала я, колотя в дверь ногами. — Сергей! Сергей! Я знаю, ты там! Выходи, трус! Посмотри мне в глаза! Посмотри на сына!
— Нет его, — злорадно отозвалась свекровь. — Уехал он. В командировку. На Мальдивы. Нервы лечить после жизни с тобой. Надолго уехал. Так что не ори. Уходи, Алина. По-хорошему уходи. А то я сейчас наряд вызову. Скажу, что бомжиха в дверь ломится, хулиганит. Заберут тебя вместе с твоим свертком в обезьянник.
— Вызывайте! — рыдала я. — Пусть видят! Пусть все видят!
Дверь захлопнулась. Лязгнули замки.
Мишка проснулся и заплакал. Тоненько, жалобно, словно почувствовал беду.
Я сползла по стене. Села прямо на грязный, холодный кафель подъезда, прижимая к себе сына, пытаясь согреть его своим теплом.
Вот так.
В один миг.
Без мужа. Без дома. Без вещей. Без денег. С младенцем на руках.
В ноябре.
Я сидела и механически качала ребенка. "А-а-а, баю-бай...". В голове была пустота. Звенящая, черная бездна. Куда идти? К подругам? Светка в декрете, у нее двое погодок и муж-тиран. Машка в Питере. Катька снимает комнату в коммуналке. В гостиницу? Я судорожно проверила баланс на карте. Десять тысяч рублей. Декретные. Хватит на два дня в дешевом хостеле. А дальше? Памперсы, смесь, еда...
Я одна. Совсем одна в этом огромном, равнодушном городе.
И тут в кармане пуховика завибрировал телефон.
Я вздрогнула. Сердце подпрыгнуло. Сергей? Одумался? Понял, что натворил?
Я достала аппарат трясущимися руками.
На экране светилось одно короткое слово.
"Папа".
Папа.
Мой отец, Виктор Петрович Хлебников. Полковник юстиции в отставке. Человек-скала, человек из стали и бетона. Суровый, немногословный, жесткий.
Мы не общались три года.
С тех самых пор, как я, глупая влюбленная дурочка, привела Сергея знакомиться.
Папа тогда сидел на кухне, пил свой неизменный крепкий чай из подстаканника. Он посмотрел на Сергея своим фирменным рентгеновским взглядом, пережевал губами спичку (он бросил курить десять лет назад, но привычка осталась) и сказал, как припечатал:
— Гнилой он, Алинка. Нутро с гнильцой. Глаза бегают, как у таракана. Ручонки потные. Ищет, где послаще пристроиться. Не мужик это. Приспособленец. Не пара он тебе. Брось, пока не поздно.
Я тогда устроила грандиозный скандал. Кричала, что он тиран и деспот, что он солдафон, что он ничего не понимает в современной любви. Что Сергей — самый лучший, самый нежный, самый тонко чувствующий. Я собрала вещи, хлопнула дверью и ушла.
И мы не разговаривали. Три года. Только сухие смс на праздники.
"С днем рождения, дочь. Здоровья".
"Спасибо, папа".
"С Новым годом".
"И тебя".
Я знала, что он следит за моей жизнью. Через знакомых, через соцсети. Он знал, что я вышла замуж. Знал, что забеременела. Но он никогда не вмешивался. Он держал слово. И он ждал.
Ждал, когда я сама приду. Когда жизнь ударит меня лицом об стол, и я пойму его правоту.
И этот момент настал.
Я сижу на грязном полу под дверью собственной квартиры, которую у меня украли те, кого я защищала перед отцом, с его внуком на руках.
Я нажала кнопку "Принять".
— Слушаю, — голос был хриплым, сорванным от рыданий.
— Ну, здравствуй, дочь, — его голос звучал так же, как всегда. Спокойно, уверенно, с едва уловимыми нотками металла. Как гул танка на холостом ходу. — Чего ревешь?
— Папа... — меня прорвало. Плотина рухнула. Я зарыдала в трубку, захлебываясь словами, соплями, болью. — Папа, они... они замки сменили! Сергей... свекровь... Лена... Квартиру забрали! Выгнали! Мишка... на улице... Мы на полу сидим... Папочка!
— Тихо, — скомандовал он. Коротко и властно. И я замолчала. Рефлекс, выработанный с детства. — Отставить истерику. Докладывай по форме. Кто такой Мишка?
— Внук твой... Михаил.
— Михаил Вик... тьфу, Сергеевич?
— Да...
— Когда родился?
— Три дня назад...
— Понял. Где ты сейчас?
— Под дверью. Ленинский, 42. В подъезде.
— Жди. Никуда не уходи. Спускайся на первый этаж, к консьержке, там теплее. Буду через двадцать минут. Время пошло.
Он отключился.
Я вытерла рукавом слезы. Стало вдруг легче. Спокойнее. Словно за спиной появилась невидимая стена.
Двадцать минут.
Я спустилась на первый этаж. Консьержка, тетя Валя, старенькая "божий одуванчик" в вязаной шали, посмотрела на меня с ужасом и сочувствием.
— Алина? Деточка! А чего не заходишь? Ключи забыла?
— Забыла, теть Валь, — горько усмехнулась я, усаживаясь на банкетку в холле. — Замки сменили. Выгнали меня.
— Ох, ироды... — зашептала она, крестясь. — Я-то думаю, чего там вчера шум-гам стоял. Зинка-то, ведьма старая, весь день тут крутилась. С мастером каким-то. И деваха с ней, рыжая такая, носатая, наглющая. Вещи твои в черных мешках выносили... на помойку. Прямо на мусорку!
— На помойку? — эхом переспросила я.
— Ага. Я им говорю: "Вы чего творите, это ж Алины вещи, хорошие, новые!". А эта рыжая фыркает: "Не ее это больше, хлам. Нам место освободить надо, я тут гардеробную делать буду". Я, Алинка, грех на душу взяла, пару мешков-то к себе в подсобку затащила. Жалко же. Там и шуба твоя, и детское что-то... Думала, может пригодится.
— Спасибо тебе, тетя Валя. Спасибо...
Ровно через девятнадцать минут к подъезду бесшумно подъехал огромный, черный как ночь, внедорожник "Ленд Крузер".
Из него вышел мой отец.
Он постарел. Шевелюра стала совсем белой, морщины у рта пролегли глубже, как шрамы. Но осанка... Осанка осталась прежней. Прямая, как струна, спина, широко развернутые плечи борца. Он был в распахнутом кашемировом пальто, без шапки, несмотря на ноябрьскую стужу.
За ним из машины вышел водитель — Артем, я его помнила. Бывший спецназовец, верный папин адъютант. Крепкий парень с цепким взглядом, держащий в руке увесистый черный чемоданчик.
Папа вошел в подъезд. Окинул взглядом холл. Увидел меня. Увидел голубой сверток у меня на руках.
Его лицо, обычно каменное, дрогнуло. В уголках глаз собрались морщинки. На мгновение мне показалось, что он сейчас заплачет. Но Железный Феликс не плачет.
Он подошел.
— Дай, — протянул руки.
Я послушно отдала ему Мишку.
Папа бережно, словно это была не хрупкая человеческая жизнь, а ядерная боеголовка, взял внука. Откинул край конверта. Долго всматривался в спящее личико.
— Спит, — констатировал он с удовлетворением. — Боец. На меня похож. Нос мой, Хлебниковский. И подбородок волевой.
— Твой, пап, — я улыбнулась сквозь новые слезы.
— Ну, здравствуй, Михаил, — сказал он внуку серьезно. — Добро пожаловать в семью. Извини, встреча вышла скомканной, без оркестра. Но мы сейчас поправим. Ситуацию берем под контроль.
Он осторожно передал ребенка мне. И его взгляд изменился. Он стал холодным, как лед Байкала.
— Артем, — кивнул он водителю. — Инструмент. Работаем по варианту "Б".
Артем молча кивнул, щелкнул замками чемоданчика. Там, в поролоновых гнездах, лежала мощная аккумуляторная "болгарка", лом и какие-то еще спецсредства.
Мы поднялись на этаж. Лифт гудел, как будто тоже боялся.
Папа подошел к двери. Нажал на звонок.
— Кто там?! — снова раздался визгливый голос свекрови. — Я же сказала, милицию вызову! У меня зять в "Газпроме" работает, он вас всех посадит!
— Вызывайте, — спокойно, даже вежливо сказал папа. — Я подожду. В "Газпроме", говорите? Интересно. А пока вы звоните, я зайду в гости. Чаю попить.
— Ты кто такой?! Маньяк?!
— Я — дедушка. Пришел внука навестить. И хозяин квартиры, смею напомнить. Открывайте, Зинаида Петровна. Считаю до трех. Раз.
— Пошел вон! Наркоман! Алкаш! Лена! Звони в "02"! Тут бандиты ломают дверь!
— Два.
— Убирайтесь! Я буду стрелять!
— Три.
Папа отошел в сторону и кивнул Артему.
— Вскрывай. Аккуратно, косяки не попорти.
Артем надел защитные очки, включил "болгарку". Пронзительный визг разнесся по всему подъезду, перекрывая вопли за дверью. Искры полетели оранжевым фонтаном.
Дверь была хорошая, сейфовая. Сергей ставил. За мои деньги, конечно. "Для безопасности семьи", говорил он. Но против профессионального инструмента в руках профи она не устояла.
Через пять минут петли были срезаны.
Артем ударил тяжелым армейским ботинком, и массивная створка с грохотом рухнула внутрь квартиры, подняв облако бетонной пыли.
В прихожей картина маслом: Зинаида Петровна стоит в позе вратаря, прижимая к обширной груди мою любимую пуховую подушку. Рядом визжит Леночка, та самая "рыжая и носатая", пытаясь спрятать за спину коробку с моими украшениями.
— Убивают! — орала Леночка, ее рот был искривлен страхом. — Грабят! Мама, делай что-нибудь!
Папа перешагнул через лежащую дверь, как через лужу. Отряхнул невидимую пылинку с лацкана пальто.
— Добрый вечер, дамы. Извините, что без приглашения. Но вы сами настаивали на визите. Негостеприимно как-то, через порог разговаривать.
Он прошел в квартиру так, словно всю жизнь здесь жил. Осмотрелся.
— Неплохо. Евроремонт. Алина делала? Вижу ее руку. Стильно.
— Это квартира моего сына! — взвизгнула свекровь, приходя в себя и наливаясь багровой яростью. — Вы не имеете права! Это вторжение! Я вас засужу! Сергей приедет, он вас в порошок сотрет!
— Сергей? — папа достал свой телефон, старый надежный кнопочный аппарат. — А давайте позвоним Сереже. Действительно, чего это мы без хозяина. Артем, набери зятя. У тебя есть его новый номер, который он вчера сменил.
Артем достал свой смартфон, нажал пару кнопок и включил громкую связь.
Гудки шли недолго. Один. Два.
— Алло? — голос Сергея был настороженным, напряженным.
— Привет, зятек, — сказал папа в трубку. — Это Виктор Петрович. Узнал? Или богатым будешь?
В трубке повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, ее можно резать ножом.
— В-виктор Петрович? — голос Сергея дрогнул, дал петуха. — А... вы... что случилось? Откуда у вас...
— Да вот, зашел к тебе на чай. С внуком. А дверь заперта. Пришлось открыть. Немного жестко, извини, петли новые купишь. Тут вот мама твоя кричит, сестра нервничает, валерьянку пьют. Говорят, ты квартиру им подарил? Выселил жену с сыном?
— Ну... это... Виктор Петрович, вы не так поняли... это семейное дело... мы с Алиной... у нас разлад... не сошлись характерами... мы решили пожить отдельно, сделать паузу...
— Отдельно — это когда жена с трехдневным младенцем на улице под дождем, а в ее квартире живут твои родственники и носят ее шубы? Это ты называешь "паузой"?
— Квартира моя! — в голосе Сергея прорезались истеричные нотки. — По документам! Я имею право! Я собственник!
— Имеешь, — неожиданно легко согласился папа. — Формально имеешь. Доверенность, дарственная... Красивая схема, Сережа. Юридически почти чистая. Кто надоумил? Адвокат Шапиро? Знаю его почерк. Только вот есть одно маленькое "но".
— Какое "но"? — напрягся Сергей.
— Алина покупала эту квартиру три года назад. На деньги, которые я дал ей в конверте на совершеннолетие. Наличными. Помнишь? Ты тогда еще спрашивал, откуда у студентки такие финансы. Но... я человек старой закалки, Сережа. Я люблю подстраховаться. И когда я давал ей деньги, мы с ее бабушкой, (царствие ей небесное, мудрая была женщина), оформили договор целевого дарения денежных средств. Нотариальный.
Я смотрела на папу во все глаза. Рот мой приоткрылся. Никакого договора не было. Он просто дал мне пачку долларов в банковской упаковке и сказал: "Купи жилье, чтоб от меня не зависеть".
— Блефуете, — прохрипел Сергей. — Не было никакого договора. Алина бы сказала.
— Возможно, — усмехнулся папа, и от этой усмешки стало холодно даже мне. — А может, и нет. Ты хочешь проверить? В суде? С моими адвокатами? И с прокурорской проверкой твоей фирмы "Вектор Плюс", через которую ты так неосмотрительно обналичивал бюджетные средства в прошлом квартале? Я ведь, Сережа, хоть и в отставке, но друзья у меня остались. И папочка на тебя у меня лежит толстая. С фотофиксацией твоих встреч с "обнальщиками".
В трубке было слышно только тяжелое, сиплое дыхание Сергея. Он понял. Он попал.
— Что вы хотите?
— Я хочу, чтобы через час, нет, через сорок минут, в этой квартире не было ни духу твоей родни. Я хочу, чтобы документы на квартиру были переоформлены обратно. На Алину и моего внука. Пополам. Сегодня же. Артем сейчас подъедет к тебе с моим нотариусом. Прямо сейчас. Адрес твоего схрона на даче у твоего друга Кольки я знаю. Жди гостей.
— А если я откажусь?
— То завтра ты сядешь, Сережа. Статья 159, часть 4. Мошенничество в особо крупном размере. Группа лиц по предварительному сговору (маму с сестрой паровозом пустим). Плюс 199-я — уклонение от налогов. Плюс... да я найду, что еще. Поверь, Сережа. Я отниму у тебя все. Квартиру, машину, бизнес, свободу. Ты меня знаешь. Я слов на ветер не бросаю.
Сергей молчал минуту. Эта минута длилась вечность.
— Хорошо, — сказал он наконец, сломленный, раздавленный катком папиной воли. — Я подпишу. Мама... мам, дай трубку.
Зинаида Петровна, бледная как смерть, с трясущимися губами, взяла телефон дрожащей рукой.
— Алло, сынок... Сереженька... они тут дверь сломали...
— Мама, — голос Сергея был мертвым, безжизненным. — Уходите.
— Куда?! На ночь глядя?
— Домой. В нашу двушку. В Чертаново. С Леной. Быстро. Собирайтесь и валите.
— Но, сынок... как же так... мы же замки меняли... гардеробную планировали... это же наша квартира теперь...
— БЫСТРО!!! — заорал Сергей так, что динамик хрипнул, и она выронила телефон. — Иначе меня посадят! Ты этого хочешь?! Валите оттуда!
Зинаида Петровна посмотрела на папу. В ее глазах, еще недавно полных спеси, был теперь только животный страх загнанной крысы.
Она молча схватила свою сумку. Кивнула Лене, которая стояла столбом.
— Пошли, доча. Собирайся.
Лена всхлипнула, размазывая тушь по щекам, и попыталась незаметно сунуть в карман какую-то статуэтку со стола.
— Поставь, — тихо, не повышая голоса, сказал папа. — Это не твое. И коробку с золотом верни. И шубу сними. Это Алинина шуба.
Лена замерла. Потом медленно, с ненавистью глядя на меня, сняла мою норковую шубу, бросила ее на пол и поставила коробку.
Они вышли, спотыкаясь о спиленную дверь, как побитые собаки. Слышно было, как они торопливо спускаются по лестнице, цокая каблуками, словно за ними гонятся черти.
В квартире стало тихо.
Только Мишка засопел во сне, чмокая губами.
Папа огляделся, обошел квартиру, заглянул в комнаты.
— Наследили, — поморщился он. — Ну ничего, клининг вызовем. Алина, где у тебя чайник? Горло пересохло.
— На кухне... Пап...
Я подошла к нему, уткнулась носом в его колючее пальто и разрыдалась. Оно пахло морозом, табаком и одеколоном "Шипр". Запахом моего детства. Запахом защиты. Запахом надежности.
— Папа... прости меня. Я дура. Какая же я дура! Ты был прав. Во всем прав.
— Ну, дура не дура, — он неуклюже, жесткой рукой погладил меня по голове. — Жизнь учит. А внука мне родила отличного. За это прощаю. Все прощаю.
Вечером, часа через три, вернулся Артем. Привез документы. Свежие, еще теплые, с гербовыми печатями. Выписка из ЕГРН. Договор дарения.
Правообладатели: Волкова Алина Викторовна (1/2 доли), Хлебников Михаил Сергеевич (1/2 доли).
— Все подписал, — доложил Артем, кладя папку на стол. — И дарственную на сына, и отказ от всех имущественных претензий. И расписку, что денег у вас не брал.
— Не кобенился? — спросил папа, отхлебывая чай.
— Плакал, — усмехнулся Артем. — Когда подписывал. Сопли на кулак мотал. Говорил, что любит Алину, что бес попутал, что мама заставила. Просил передать, что он исправится.
— Пусть свою маму любит, — буркнул папа. — На расстоянии. Исправится он... Горбатого могила исправит.
Мы сидели на кухне. Я, папа и Мишка (он спал в коляске, которую мы тоже достали из "схрона" тети Вали).
Мы пили чай с сушками.
— Дверь завтра новую поставят, — деловито сказал папа. — Бронированную, третьего класса защиты. Я уже заказал, утром замерщик будет. И сигнализацию на пульт выведем. Тревожная кнопка у тебя будет в брелке.
— Спасибо, пап.
— А насчет денег... — он достал пухлый конверт из внутреннего кармана. — Тут немного. На первое время. Памперсы там, смеси, врачи... Я не знаю, что им надо, этим мелким. Сам разберешься.
Я заглянула в конверт. Там была пачка пятитысячных, тысяч двести, не меньше. "Немного". Для нас сейчас это было состояние.
— Пап, не надо. У меня есть декретные.
— Бери. Не спорь с командиром. Это не тебе. Это внуку. Считай, алименты от деда. И вообще... я думаю, вам лучше пока ко мне переехать. На дачу. Воздух свежий, лес, помощь опять же. Мать обрадуется.
Я подняла глаза.
— Мама... как она?
— Скучает. Ждет. Места себе не находит. Она ведь не знает ничего про сегодняшний цирк. Думает, я на рыбалку поехал. Позвони ей.
— Позвоню. Прямо сейчас.
Папа ушел поздно вечером.
Я закрыла дверь (Артем приварил петли обратно как смог и приставил тумбочку — до завтра сойдет, тем более в подъезде теперь дежурит человек от папы, круглосуточно).
Я взяла сына на руки.
Он открыл глаза. Синие-синие. Папины.
— Ну что, Михаил, — прошептала я ему. — Видишь, как бывает. Думали, мы одни в поле воины. А оказалось — за нами армия. Танковая дивизия.
Я подошла к окну.
Внизу, у подъезда, мигнули фары черного джипа. Папа уезжал.
Но я знала, что он не уехал насовсем. Он больше никогда не исчезнет.
А Сергей...
Через месяц он пришел. Пытался помириться. Стоял под дверью (уже новой, неприступной броней), с букетом вялых роз, ныл, просил прощения.
— Алина, я ошибся! Мама попутала! Лена накрутила! Я не хотел! Я тебя люблю! Мы же семья! Пусти к сыну! Я имею право его видеть!
Я смотрела на него через цветной монитор видеодомофона. Видела его бегающие глазки, потное лицо, жалкую улыбку. И чувствовала... ничего. Даже злости не было. Только брезгливость. Как будто увидела раздавленного таракана.
— Знаешь, Сережа, — сказала я в микрофон. — У моего сына есть папа. Настоящий. Его зовут Виктор Петрович. Он дед, но он больше папа, чем ты когда-либо будешь. А ты... ты просто биологический материал. Досадная ошибка молодости.
— Алина! Ты не можешь так! Я в суд пойду!
— Иди, — легко согласилась я. — Папа будет рад тебя там видеть. У него как раз еще пара папок на тебя нашлась.
Я нажала кнопку "Отбой".
И выключила домофон. Навсегда.
Замки теперь были надежные. И ключи от них были только у меня и у папы.
А Зинаида Петровна и Леночка, говорят, до сих пор живут в своей двушке, грызутся как пауки в банке, делят метры и винят друг друга во всех бедах. Сергей живет с ними. Спит на продавленной раскладушке на кухне, потому что Лена его в комнату не пускает. И каждый день слушает мамины нотации о том, как он "профукал квартиру" и "упустил богатую жену".
И это самая лучшая, самая сладкая месть.
Оставить их в их собственном, душном, ядовитом болоте.
А мы... мы будем жить.
Потому что у нас есть семья. Настоящая. Где не бросают, когда трудно. Где не меняют замки от родных. И где за своих порвут любого. Даже стальную дверь.
**КОНЕЦ**