За окном после монотонного чередования елей, сосен и столбов электропередач, передающих проводами друг другу эстафету, внезапно открылась болотная пустошь, усеянная бородавками соломенными кочек. Над пустошью восстал огненный обруч солнца. Багрово-свирепый шар уже оторвался от земли и осветил тоскливую осеннюю равнину. На горизонте могучим, бледным призраком появился хребет Приполярного Урала. Он закусил челюстями белых скал утреннее, ещё фиолетовое от сумрака ушедшей ночи, небо. Нереальное, инфернальное, инопланетное зрелище. Холодно и зло здесь, на севере, зачинается новый день.
Потом поезд снова въехал в суровые леса из елей и сосен. Но поверх мелькающих верхушек ещё видны белые горные зубья, похожие на клыки какого-то громадного доисторического животного. По каким-то своим причинам этот гигантозавр направлялся к побережью северо-ледовитого океана, да не дошёл. Упал здесь в вечной мерзлоте и здесь истлел костьми уральских гор.
А вот и она. Телевышка. Высокая пронзительная металлическая стрела, поддерживаемая с земли еле заметными нитями натянутых тросов, вонзилась стальным остриём в холодно-синие, неуютное небо. В детстве я завёл себе ритуал. Перед тем как вернуться в родной город нужно обязательно увидеть из окна поезда телевышку. Вот и сейчас я на неё смотрю. И скоро мне надо будет сойти.
На перроне пустынно, почти никого. Сошедших со мной пассажиров поезда немного, несколько человек. В оставшихся клочках предутреннего тумана видны их силуэты. Из соседнего вагона спустил свой обшарпанный чемодан мужик в вылинявшей бурой куртке. Он помог одной бабке в цветастом платке спуститься с почерневшей от угля и копоти лестницы вагона. Старуха спустилась, установила свою сумку на ручную тележку, перетянула её резинками и с треском покатила её к автобусной остановке.
Бледно-зелёной фасад вокзала весь в ржавых подтёках. Местами обвалилась штукатурка, обнажив слоёную плоть кирпичей. Часы на башне пришли в негодность, стрелки обвисли на полшестого. Да... разруха. Я остановился в раздумьях, закурил. Я снова здесь. Сколько я здесь не был? Не помню уже, сбился со счёта. Долго, очень долго. Сердце сжалось от тоски. Внутри засквозило холодком. Зачем я сюда приехал? Какая телеграмма из прошлого позвала меня сюда? Прозвучал томный, протяжный, невыносимо долгий, похожий на рёв раненого левиафана, гудок паровоза. Поезд сзади меня дёрнулся, лязгнул составами и покатился дальше по рельсам. К побережью северно-ледовитого океана. На край земли.
Таксист, лысый молодой парень, немногословен. Угрюмо набычился и смотрит вперёд, вертя руль. Я сижу на заднем сидении, и вижу только его бритый затылок. Мы молча едем в его раздолбанных жигулях. В салоне играет хриплый шансон. Дребезжащие динамики доносят хриплый голос и незатейливые мелодии раздолбанной ионики. Наговицин? Мне нравилось несколько его песен. Я иногда и сейчас его слушаю, когда еду на работу или с работы в своей новенькой Хонде Аккорд. Нас трясёт в разбитой колымаге. Дорога стала ни к чёрту, старый асфальт разъели дожди, снега и годы.
Но почему так стало тяжело? Тяжело и жарко почему-то. Как-будто что-то огнедышащее навались на меня и давит на грудь. Ощущение нереальности, ощущение сна. И как во сне, зная наперёд все маршруты и события, я знаю, что мы сейчас выедем из лесного массива, разделяющего город и станцию, и когда дорога сделает крутой поворот, появятся бараки. И действительно, лес заканчивается, машина поворачивает и бараки появляются. Вдоль дороги тянутся почерневшие развалины деревянных домов. Сейчас здесь больше не живут.
Мы проезжаем заброшенный на окраине города кирпичный завод. Мёртвыми бойницами окон смотрит в леса мрачное здание. Торчит дулом в небо чёрная труба. Сколько я себя помню, этот завод никогда не работал. Работал ли он вообще? Доставали из его печей горячие, свежие дымящиеся кирпичи? Если и доставали, то, наверное, очень давно, я и не помню работал ли завод при мне. Знаю только точно, что сейчас кирпичи никому не нужны, в городе нет строек. И стоит завод бесполезным заброшенным пугалом на окраине.
Ещё один промышленный объект, ставший мемориальным комплексом самому себе. Справа за окном поплыли назад наземные постройки шахты «Пионерская». Замызганные неухоженные производственные кубы и параллелепипеды цехов, закопчённое от грязи здание шахтоуправления. Башня с колесом наверху. Чёрный, проржавевший барабан, который раньше поднимал и опускал, клетку с шахтёрами, больше не крутится, лебёдка не спускает людей на смену. Больше никто под землёй не работает. Шахтный Ватикан пустой. Только ветер гуляет, поднимая пыль. Двадцать пять лет назад шахту закрыли за нерентабельностью, её снесли ветры перемен. После неё огонь разрушений перекинулся на весь город.
Первый светофор спит ещё, монотонно мигает во сне жёлтым. Но не спит каменный Киров на пьедестале. Он зрит каменным взглядом, он застыл, взмахнув вверх правой рукой, в позе неповоротливой балерины. Его перемены не коснулись. С глубоких советских времён более полувека стоит он на перекрёстке.
Мы пересекаем площадь Комсомольская. Справа ещё двое каменных часовых – два бетонных солдата у обелиска. Один стоит, сжимая в руках автомат, другой обнажил голову и преклонил колено. Он целует каменное знамя, его правое колено откололось. Такси обогнуло площадь слева и свернуло на светофоре. Вот и она – родная улица. Потянулись за окном серые коробки хрущевок.
Вот и родной подъезд. Бетонный ступенчатый постамент ведущий к двери, обвалился по углам, видны пузыри замурованных галек. Пять стоптанных ступенек. Свежевыкрашенная тёмно-синяя дверь. На стене пролёта перед вторым этажом надпись «Punks not dead!» и рядом выведена чёрным корявая звезда анархии. Ремонт здесь не делали, с тех пор как я её нарисовал. Панки ещё не умерли. Во всяком случае пока не все – я, вот, ещё жив. А может я и ошибаюсь, возможно, что и нет. Я, ведь, давно уже не панкую, я предал идеалы молодости. Мой ирокез давно зарос, я давно перебрался в Москву. Я выучился на бухгалтера, сделал карьеру. Теперь я работаю финансовым директором небольшого строительного треста. Но иногда я, всё-таки, включаю в своей иномарке «Гражданскую оборону» или «Sex Pistols». Иногда, не часто.
Домашний, тёплый свет в коридоре. До тоски знакомую дверь, обтянутую серым дермантином, мне открыли родители. Мать ещё жива, отец при ней, и мы снова вместе, я разуваюсь в прихожей. Родители мало чем изменились, в отличие от меня. Мою чёлку и виски время выжгло сединой. Щёки втянулись, образовав полукруг обезьяньих морщин вокруг рта. Свой подбородок я увеличил небольшой испанской бородкой. Мы расцеловались и обнялись, я уколол бородой мать. Она ласково поморщилась. Тут я вспомнил, что она никогда не видела меня бородатым. Мы так давно не виделись.
– Надолго приехал, сынок?
– На несколько дней.
– Почему так недолго?
– Не могу, мать, больше. И так еле вырвался, получив вашу телеграмму. На работе завал, отчёты ежеквартальные сдаём. А тут я ещё в литинститут поступил, учусь на вечернем.
– А как твоя гитара? У тебя же была рок-группа?
– Мама, ты что, я забросил рок-музыку, как только перебрался в Москву.
К своей басухе я не прикасался с тех пор, как родился мой первый сын. Пять лет она стоит пыльным памятником на стойке в моей комнате. Заниматься музыкой для меня сейчас, это всё равно, что прыгать в последний вагон поезда, который давно ушёл.
– А литинститут? Не поздно ли в твои годы?
– Учиться никогда не поздно.
– А для чего тебе это?
– Для души.
Мать заулыбалась, во рту у неё блеснул золотой зуб.
– Но денег ты на этом не заработаешь.
– Мама, не в деньгах счастье.
– Я тоже так считала. А выучишься, о чём писать-то будешь?
– О жизни. О времени. О скорбях и радостях земных.
Мать отмахнулась, как от чего-то несерьёзного, и пошла на кухню готовить завтрак. Я заглянул в свою комнату. Всё на месте, всё по-прежнему. Письменный стол у окна. На окне вздыхает полотном тумана тюль. Слева тумбочка, полная пластинок, на ней двухкассетный магнитофон «Вега» и проигрыватель. На стенах полки с книгами и кассетами, над письменным столом – плакат Nirvana. Самоубийца Кобейн смотрит усталым героиновым взглядом. Когда-то я ему подражал. Причём во всём.
Две кровати – одна моя, другая брата. Постель брата опустела первой. Старший брат первый выпорхнул из родительского гнезда. Он уехал за своей женой в Саратов, поступил вместе с ней в институт. Потом с ней он развёлся, но возвращаться не стал. Он там пустил корни, открыл своё дело, стал бизнесменом. Он снова женился, снова развёлся и женился вновь. У него всё хорошо. У него собственная фирма, торгующая компьютерным оборудованием, крупные госзаказы. Брат первый выбился в люди. Я вернулся на кухню.
Пока мать занималась кухонными делами, я пил растворимый кофе. Вообще я предпочитаю нерастворимый, но другого не было. Кофе я пью всегда. При любых обстоятельствах. Даже когда... я не могу вспомнить... Не важно, сейчас, здесь, всегда. Я пил кофе и мы с матерью разговаривали, пока отец собирался на работу. После того как его сократили из шахтного управления, отец устроился на шахту обычным инженером.
– Поедешь со мной? – его предложение прозвучало для меня несколько неожиданно.
– Ты же вроде на пенсии.
– Да попросили выйти по старой памяти. Надо помочь с бумагами разобраться.
Мне показались странным эти рабочие отношения, но я поехал с отцом. Всё равно делать было нечего. Мать посетовала, мол, только приехал, а уже сразу куда-то убегаешь. Но было интересно увидеть родную шахту, шахту, которой когда-то очень давно, в прошлой жизни, я отдал пять лет своей юности. Пять лет я проработал в подземных лабиринтах на лопате, пять лет я числился одним из рабочих муравьёв. Рядовой подземной армии, горнорабочий третьего разряда – в Москве, у меня дома, в тумбочке с документами до сих пор храниться корочка, подтверждающая мою специальность. Получить этот документ не составляет большого труда. Нужно пройти недельные курсы – теоретическое знакомство с подземным миром механизмов и правилами безопасности. Правила просты – оглядываться по сторонам, куда нужно не соваться, на грузовых лентах не ездить. Курить строго запрещено – угольные пласты источают взрывоопасный метан. После учёбы на складе ты получаешь каску, сапоги, робу и ватник. В ламповой на смену тебе выдают светильник, а также, на случай пожара, спасатель – серебристый цилиндр с противогазом и запасом кислорода на несколько часов. И всё – новый солдат чумазой армии готов к труду.
После года работы под землёй, как говорила мать, я взялся за ум. Я снова поступил в институт на заочный и выучился на бухгалтера. Теперь, в Москве, в рамках моей работы я обладаю властью над финансами и людьми. Теперь мне не нужно делать однообразные пассы лопатой, зачищая конвейер, чтобы получить смешные гроши. Теперь я могу потратить в день столько, сколько раньше зарабатывал в шахте за месяц. А могу и не потратить. Отложить на чёрный день.
Знакомое двухэтажное здание административного корпуса с квадратными колоннами, декоративно подпирающими треугольный портик – дизайн позднего сталинского классицизма. Массивные скрипучие двери. Я попрощался с отцом, и он пошёл в свой кабинет по коридору. Ждать его я не стал. Мы договорились встретиться уже дома вечером. Я решил побродить по шахтным окрестностям, чтобы вспомнить всё, а потом вернуться в город.
– Помнишь меня? – позади меня раздался знакомый голос, когда я после туалета, направился к выходу. Я обернулся. На меня смотрел небольшого роста человек, полненький, в костюме и в галстуке. Рыжие кучерявые волосы, маленькие свинячьи глаза. Короткие и толстые, как у слона, пальцы. Белокурый варвар. Да, я помню тебя, сволочь. Андронник. Мой бывший начальник. До сих пор что ли работает?
– Помню, конечно. Здравствуйте, Юрий Николаевич.
– Здравствуй, Дима. Вернулся?
– Да. Я так, на побывку, на несколько дней, родителей проведать. А тут батю на шахту вызвали, я решил с ним поехать, посмотреть, – я стал почему-то оправдываться из внезапно возникшего у меня чувства вины. И тут я вспомнил, что забыл взять обратные билеты на станции, и мне стало не по себе. Надо их купить, как только вернусь домой. Интересно, есть ли у родителей интернет? Я вспомнил про телеграмму. Зачем было прибегать к такому устаревшему методу связи?
– Ну пойдём, зайдёшь на родной участок, посмотришь. Выпьем, ты же выпиваешь?
Я не мог ему отказать и прошёл с ним в родную нарядную. Я никогда не пил с Андроником. Даже на День шахтёра. Субординация и разница в возрасте тогда не позволяла. Я стал уже машинистом транспортного конвейера, когда его поставили начальником нашего участка. Обстановка была тогда напряжённая. С пластов шёл мокрый уголь, и резиновые ленты не выдерживали его тяжести. Их засыпало, они рвались. Участок не справлялся, мы работали в режиме аврала. С приходом Андронника ситуация нормализовалась. Он ввёл на участке жёсткую дисциплину. Теперь халявное место, где можно было, ничего не делая, проспать полсмены, превратилось в площадку каждодневной трудовой казни. Были дни, когда я непрерывно пять часов махал лопатой.
Надо отдать Андронику должное. Правдами и неправдами, угрозами и криками, постоянными проверками и личными инспекциями он заставил нас работать в поте лица. А ведь кроме плетей, пряников особо не было. Зарплата машиниста тогда была эквивалента двумстам долларов, и её задерживали на два, а то и три месяца. Это была вторая половина 90-х – страну лихорадило. Да, это были трудные времена.
– Слышал, ты большим начальником стал.
Мы сидим у него в кабинете в нарядной, и уже выпили по рюмке. Вместо обоев стены практично оббиты лакированными деревянными рейками. К ним кнопками пришпилена карта. У окна коричневый громоздкий стол с лотками, полными исписанных бумаг. Стоит пенал, ощетинившийся ручками и огрызками карандашей. Рядом с ним массивная хрустальная пепельница, полная окурков. По правую руку от Андронника засаленный дисковый телефон. На потолке пыльная трёхрожковая люстра.
Хотя кабинет Андронника сочленён с нарядной участка, я в нём был нечасто. Помню, как-то он меня вызвал к себе и распекал за остановку линии. Бля, я был тогда не виноват. На дальней точке большая глыба заблокировала пересып, и когда я пришёл туда, было уже поздно, он уже был весь завален. Я до конца смены чистил эти горы, чтобы запустить конвейер. А потом ещё я выслушивал его Андронника, он орал что из-за меня участок лишат премии. Да её и так не платили! Мне тогда очень хотелось его ударить. Мне и сейчас почему-то этого хочется. Хочется опрокинуть этот тяжёлый стол и заорать: «Да пошли вы нахуй, Юрий Николаевич! В пизду всё, я беру больничный! Eбал я в рот вашу работу!»
– Да, Юрий Николаевич, я сейчас работаю финансовым директором одного строительного треста. На фирме работает около двухсот человек, включая административно-управленческий персонал.
– Много распиздяев? – наверное, он хотел добавить «таких как ты».
– Есть и такие. Но обычно они у нас долго не задерживаются.
– Таджики, наверное, работают.
– Да, на черновых работах мы используем труд мигрантов. Ещё используем и вахтовый метод. Нанимаем мужиков из провинции. Они не просят много денег.
– Работягам зарплату задерживаешь?
– Не часто, но приходится.
– А таджикам зарплату урезаешь?
– А как же. Это постоянно. По любому поводу.
– А как же твои левые убеждения?
– Я от них избавился.
Андронник хрипло рассмеялся.
– Вот, видишь! Говорил я тебе, говорил, что сам станешь драконом! Кто хорошо повинуется, тот умеет хорошо и подчинять. Процесс! Главное – процесс! Производственный цикл – он не должен останавливаться.
– Вы абсолютно правы, Юрий Николаевич.
Андронник, довольный собой, налил себе, и, не спрашивая моего участия, убрал бутылку в мини-холодильник под столом. Он опрокинул в себя рюмку и откинулся на спинку кресла. Он продолжил мой допрос.
– А сколько у тебя зарплата?
– Сто тысяч, – поскромничал я, чтобы сильно не удивлять и не возбуждать зависти моего бывшего патрона.
– Сто? – Андронник хмыкнул, – нет, сто тысяч не могу. Могу шестьдесят, да и то с северными. Но с премией и все семьдесят получаются. Но ты ведь знаешь, не в деньгах счастье.
Я это знал. Поэтому и пошёл в литинститут за вторым высшим образованием, чем сильно удивил собственников компании. «Зачем?» – спросил один из них, и я не смог ему объяснить, слишком разные взгляды у нас были на жизнь. Мы замолчали. Снова какая-та тяжесть навалилась на меня, сдавила грудь, меня бросило в пот. Стало душно.
Вдруг Андронник хлопнул по столу.
– Знаешь, Дима, а давай, завтра на работу! – Пойдёшь, как всегда, на 424, – неожиданно и безапелляционно заявил он.
Точка на шахтной карте, обозначенная номером 424 – это самый дальний рубеж в подземном лабиринте конвейерных линий. Там, на дальних границах, в одиночной ссылке я провёл несколько лет жизни, зачищая лопатой вверенный мне конвейер. И сейчас снова туда? Ну, нет.
– Ну, нет, Юрий Николаевич, если только на экскурсию, – я попытался улыбнуться и выдавил из себя кислый смешок. – Мне через несколько дней уезжать нужно. В Москве у меня много дел. Вы даже не представляете сколько. Я же финансовый директор. Живу в Москве.
Подождите-подождите, Юрий Николаевич. Остаться здесь и снова работать в шахте, что за бред? А как же Юля? У меня на работе секретарша, её зовут Юля, она недавно стала моей любовницей. У меня только завязались с ней нерабочие сексуальные отношения, она не поймёт. Мне, что, бросить её? И в семье, дома, у меня всё хорошо. Любящая жена, дети, требующие любви и заботы. На работе – время отчётов. Проблемы с налоговой, которые надо решить. У меня в Москве четырёхкомнатная квартира в хорошем районе, машина бизнес-класса – Ягуар XF. Ещё я собирался в Индию, всей семьёй на Гоа. Уже купил путёвки.
– Ничего-ничего, всё это подождёт. Выйдешь, вспомнишь былое, развеешься. На месяцок, на годик задержишься, опыту наберёшься. Робу тебе подберём. Вот сапоги подарю из запасов, ребристые. Это, знаешь, дефицит, не каждому выдаю, заслужил – и, действительно, он взял из-под стола резиновые сапоги с характерными стежками-швами в поперечнике и поставил передо мной их на стол.
Холодок взъерошил невидимые волоски на моей спине. Именно этого я и боялся. Он сошёл с ума. Выпил, что ли лишнего? Ну нет. В шахту я возвращаться не хочу. А с литинститутом что делать? Брать академ? А с ипотекой как быть? Бред, абсурд.
– Нет, давай, давай, – ничего не знаю! – видя что я раздумываю, он на меня надавил, – завтра же жду тебя в нарядной, в «дикую» пойдёшь. А сейчас, Семёнов, извини, – дела. И не прощаясь он хлопнул дверью.
Когда ушёл Андронник, на душе отлегло и тяжесть отступила. Я хмыкнул. Странный он какой-то. Завтра на участок к нему на работу! Совсем уже того. Да и ладно, фиг с ним. Пошёл ты нахyй, Юрий Николаевич. Да ну эту шахту, зря я сюда приехал. На остановку подошёл автобус в центр, и я в него сел.
Но в автобусе, когда я ехал в город, слова Андронника не выходили у меня из головы. Чем больше я думал о его совершенно незаманчивом предложении, тем менее оно казалось мне абсурдным. Мысль о том, что всё-таки придётся остаться здесь, захватила меня и не отпускала. С собственниками я, в принципе, договорюсь. Попробую, точнее, договориться. Я же могу некоторое время поработать на удалёнке. В институте я возьму академ. Жена с детьми останутся в Москве, я буду к ним приезжать. Я могу мотаться в Москву на выходные на самолёте – вроде я слышал, что возобновили авиасообщение. Обеспечивать семью на расстоянии и платить ипотеку я тоже смогу. Есть сбережения на чёрный день. Но, вот, с Юлей придётся попрощаться. Она сюда не поедет. А могла бы. Да и фиг с ней.
Не доехав до дому, я решил выйти на «Комсомольской». Решил, как когда-то, пройтись по Арбату. Арбат – перекрытая для пешеходов улица Горького, он начинался здесь. Или кончался – смотря с какого конца смотреть. Я помню, когда по Горького ещё ходили автобусы. Но в 90-е движение остановилось. Улицу сделали прогулочной зоной. И сейчас я стою в её самом начале. Или в самом конце.
Арбат сужался и упирался в перспективу, обозначенную мутной девятиэтажкой на другой площади. По бокам до боли знакомые дома с магазинами на первых этажах. Булочная. Кондитерская. Овощной ларёк. Галантерея. Магазин «Вино-Водка», универсам «Юбилейный». Тут можно найти всё самое необходимое для жизни. Но для жизни ли? Город кажется опустевшем и омертвевшим, хотя по Арбату ходят люди. Кто гуляет, кто, пересекая его, идёт по своим делам. Парочки, семьи с колясками, группы лысой молодёжи в кожанках и спортивных штанах. Заложники моногорода. Они никуда не уедут, они останутся здесь навсегда. Навсегда. Я тут подумал, что завтра мне всё-таки придётся рано встать, пойти на автобус, поехать на шахту и выйти, как потребовал Андронник, в первую, самую раннюю, «дикую» смену.
Вот перекрёсток с улицей Жданова. Он делит Арбат пополам. Справа за перекрёстком моя родная школа – трёхэтажный кирпичный параллелепипед с переходом в сочленённые с ним блок спортзала со столовой. Отсюда не видно, но я знаю, что за школой находится разбитый корт. А за кортом стоит мой дом. Окна родительской спальни выходят на никому ненужное, покрытое лужами поле из чёрной гальки.
Проходя мимо школы, с улицы вглядываюсь в то большое окно на первом этаже, из которого три десятка лет назад, будучи младшеклассником, я подолгу смотрел на улицу. На проезжавшие машины, на проходящих мимо людей... Светит весеннее солнце, ветки деревьев и кустарников вскрылись первыми листочками, скоро лето и каникулы. «Семёнов, очнись! Ты ушёл в себя!» – слышится из глубин моей памяти голос моей учительницы, когда вглядываюсь с улицы в чёрную пустоту оконных квадратов. В моём классе сейчас пусто и выключен свет. Из темноты за стеклом веет холодной тревогой. Школа сегодня, по-видимому, не работает. А какой сегодня день недели? Воскресенье? Людей на улице немного.
Небо затянуло серыми плитами облаков. Холодный ветер обгладывает, освобождая от поржавелых листьев, ряды стоящих вдоль улицы тонких берёз. Скорчившись бурыми трупиками, листья падают и влипают в мокрый асфальт. Осень, слишком поздняя осень. Осень. Это маленькая смерть. Сверху, с серого неба закапало, заморосил мелкий дождь.
Странно, пройдясь по Арбату, я не увидел ни одного знакомого лица. Да, давно меня здесь не было. Раньше, выйдя на главную улицу, ты обязательно кого-нибудь встречал. А сейчас все знакомые и друзья разъехались. А кто уже и умер. Правда... нет, этого не может быть. Это мне показалось. Мне показалось, мимо меня прошёл Жираф, мой студенческий дружок. Вроде он – высокий, худощавый, в своём привычном спортивном костюме. На голову натянут был капюшон спортивной куртки, поэтому лицо я не успел разглядеть, но заметил, знакомую свисающую, как сопля, из под капюшона длинную засаленную чёлку. Вроде это Жираф, двухметрового роста блондин из Норильска. Он делил со мной комнату в общаге, когда я вместе с ним учился. Жираф проучился недолго, его отчислили со второго курса. Его тянуло не к академическим знаниям, а наркотическим. Он подсел на ханку, а на учёбу в институте забил. Он вернулся домой, и пару раз писал мне из своего Норильска, и я ему отвечал. Но потом связь с ним прекратилась, от Жирафа перестали приходить письма. Он навсегда пропал из моей жизни. И не только из моей – кто-то мне говорил, что он, вроде как, умер от передоза. Только, вот, кто мне это сказал, я вспомнить не могу... Нет, этого не может быть, это не Жираф. О моём городе он слышал только от меня, Жираф никогда здесь не был. Хотя, надо признать, прошедший мимо парень был на него очень похож – я чуть было с ним не поздоровался. Я обернулся, провожая взглядом знакомый сутулый силуэт.
Я прошёл весь Арбат и вышел на другую площадь, площадь Ленина. Каменный вождь революции стоит на тумбе перед зданием горисполкома. В одной в одной руке он мнёт кепку, а другой по старой привычке указывает на здание почты напротив. Почту и телеграф захватили уже давно, ещё в советские времена, но, возможно, вскоре их придётся оставить и отступить. Большинство шахт закрыли, население города сократилось в разы.
Вот и встроенный в гастроном аквариум пивной. Из-за стеклянных стен пивную прозвали «стекляшкой». Стекляшка – вечернее пристанище усталых шахтёров, гоповатой молодёжи и пожилых алкашей. За стеклом видны круглые столики, за ними стоят мужчины, они сжимают в руках пузатые пивные кружки.
А вот и он. Мурад. Дружок мой, дагестанец.
Он вперился взглядом в стекло, увидел меня, и зазывая несколько раз махнул мне рукой. На его лице нарисовалась радостная вампирская улыбка. У Мурада отсутствовало много зубов. Несколько он потерял в драках, часть сгнили от чифира на зоне. Мурад имел внушительный послужной список – шесть ходок в места не столь отдалённые. Там, если к тебя зуб болит, пломб не ставят, в качестве основного метода лечения практикуют удаление.
Начал Мурад свою воровскую карьеру, будучи ещё малолеткой. В воровской среде его уважали, о чём свидетельствовал наколотый на плече синий эполет. Другое плечо Мурада с лицевой стороны украшал воровской орден – синюшная восьмиконечная звезда. Воровская звезда была всегда его ориентиром по жизни. Но Мурад не был узколобым уркой, природа дала ему не только силу и выносливость, но и хорошие мозги. Он был весёлым и сообразительным парнем, он тусил с нами, панками, ему было с нами, неформалами, интересно. Интересы в плане наркотиков, алкоголя и нетяжёлого образа жизни совпадали. В отношении других увлечений между нами происходил культурный обмен. Именно Мурад подсадил меня на Наговицина, а ему давал слушать «Гражданскую оборону».
– Ну что, землячок, вернулся? – мы с Мурадом стоим за одним из столиков. Перед нами две кружки светлого пива с облаком пены у ободка. В пивной шумно, стоит гам.
– Да, ненадолго, – чёрт, я снова вспомнил, что не купил обратный билет.
– А что сразу не объявился?
– Мурад, я утром только приехал, – но, надо признать, что у меня и мысли не было его найти. Быстрей бы уехать отсюда. Сегодня же вечером, поехать на вокзал, взять билет, и прыгнуть в поезд. Но как же мать и отец? Я же так с ними толком не пообщался.
– Должок за тобой!
– Ты что, Мурад, какие долги?
Пятнадцать лет прошло, как его не видел.
– Ну как! Ты уехал, и ни слуху – ни духу от тебя. Что не звонил, в гости не звал? Нехорошо, землячок, нехорошо...
Мне нечего было ответить. Уехав за две тысячи километров, я хотел отсечь своё прошлое и постарался обрубить все прошлые связи, которые не сулили ничего хорошего.
– Так получилось, Мурад. Намотало на меня на маховик столичной жизни, – почему-то я почувствовал себя виноватым и стал оправдаться.
– Да, ладно расслабься, землячок, – Мурад ощерился.
– Да не напрягаюсь я, – на самом деле я напрягался. Я пожалел, что его встретил. В одном из уголков своей памяти я давно соорудил кладбище для своих старых знакомых. Одноклассники, бывшие любимые девушки, бывшие друзья. Кладбище старых знакомых пополнялась новыми могилами. И под одним из холмиков лежал Мурад.
– Не торчишь?
– Ну, когда в Москве я стал много зарабатывать, я мог позволить себе кокс, я нюхал его одно время.
– Так привёз бы, подогрел.
– Нет, торчать, как раньше, я не буду, Мурад, я завязал.
– Так тебя никто не заставляет тебя торчать, землячок. Торчать буду я – безапелляционно заявил Мурад и хохотнул.
– Нет, не буду я больше заморачиваться ради этого говна, – я разозлился, вспомнив сколько проблем мне доставил кокаин, – сейчас у меня семья, работа, другие приоритеты. Да и здоровье другое.
– Ты я вижу умным стал?
– А что нет? – с вызовом ответил я.
Мурад ухмыльнулся, видя мою злость. Вдруг я затылком почувствовал на себе жгучий, пристальный взгляд. Я обернулся и увидел из стеклянной витрины пивной того самого парня в капюшоне, которого я по дороге сюда перепутал с Жирафом. Парень стоял не двигаясь и пронзительно смотрел на меня с улицы через стекло. Его лицо было удивительно знакомым. Это действительно был Жираф.
Никаких сомнений, тут я уже его внимательно разглядел. Слипшийся локон, горбатый нос, острые скулы, взгляд в точку... Но как он очутился здесь?.. Подождите... Страшная догадка молнией пронзила моё сознание. Меня снова бросило в пот, опять стало душно и жарко.
На улице резко потемнело, упали внезапно сумерки. Куда-то пропали все люди, площадь Ленина была пуста. Палочки на электронных часах почты выстроились в нули, а между ними зависло двоеточие. Ноль часов, ноль минут, время остановилось. Где-то далеко послышался звук сирены. С улицы я перевёл взгляд на Мурада. Мурад молчал, только рот продолжал кривиться в презрительной улыбке. И тут до меня дошло, что все, все, кто находился в пивной, вдруг замолчали. Возникла неестественная тишина. Все молчали, застыли с кружками в руках и смотрели на наш столик. Точнее, все смотрели на меня.
Мурад, Муратик... Подожди, землячок, ты же умер этой зимой – о твоей смерти мне по телефону рассказал наш общий знакомый. Ты сидел на унитазе, завалившись на бок и склонил свою черноволосую голову. На кафельном полу был рассыпан порошок бежевого цвета, а под ногами валялся использованный шприц, жгут и разорванный маленький пакетик, – с таким ассортиментом уже мёртвого тебя обнаружили в туалете. Приехавшие врачи диагностировали сердечный приступ. Нелепая и пустая смерть.
И все, все они мертвы. Мать, отец, Жираф... Андронник – он разбился на машине в Сочи, я вспомнил. И собраться они могли только в одном месте. В городе мёртвых. Значит и я тоже мёртв.
Звук сирены становился всё громче и громче. Я нащупал в кармане смятый листок. Это была телеграмма. Я достал её, развернул и прочитал: «ВЗГЛЯНИ НА ДОМ СВОЙ ЗПТ АНГЕЛ». Это же Томас Вулф написал, – догадался я. Звук сирены нарастал, приближался и растянулся в бесконечной, невыносимой ноте. Жарко, стало уже невыносимо жарко, я стал задыхаться. Сердце учащённо забилось, готовое лопнуть через секунду.
Уф, жарко, жарко этим летом. Очумелый, весь в поту, я медленно поднялся с кушетки и подошёл к окну. Форточка на кухне распахнута, но даже ночью с улицы в квартиру поступает тёплый воздух – тёплый, как парное молоко.
За окном луна, щедрая светом на весь круг, зависла над амфитеатром двора. Всё замерло в ночном покое и теплоте. Тренажеры детской площадки, кувшинки фигурных фонарей, деревья, кусты, заросли выращенных умелыми домохозяйками цветов у подъездов. Луна серебрит всё стоящее и недвижимое, растущее и неживое, в её свете блестят листьями деревья, и сверкают лысинами кузовов припаркованные машины.
Тишина... Тикают часы на кухне, они показывают около двух за полночь. Почти не звука, почти – только слышно, как где-то очень далеко завывает сигнализация потревоженного автомобиля. На кухонном столике перед кушеткой лежит начатый перед сном томик Вулфа. Рядом другая книга – дочитанный вчера вечером «Хаджи-Мурат» Толстого. Мурад... Я вытер пот со лба, достал сигарету, подпалил её и глубоко затянулся. Эх, хорошо.
