рассказ. Глава 2.
Они пошли на рыбалку на зорьке, когда река была затянута молочным туманом, растворяющим берега.
Сидели долго, не говоря ни слова, наблюдая, как поплавки качаются на едва заметной зыби.
Тишина между ними была не пустой, а насыщенной, как бульон, — в ней плавали все невысказанные за годы слова.
— Ты, Петро, голову-то включай, — нарушил молчание Павел, не глядя на брата, сосредоточенно наматывая леску на мотовило.
Голос у него был низкий, ровный, как этот утренний туман. — По чужим межам ходить — себе дороже.
— Это ты мне как старший брат наказ даёшь, или как унтер? — огрызнулся Петька, но беззлобно.
— Как брат, — просто ответил Павел. И в этой простоте была такая сила, что Петька смолк.
Потом Павел добавил, уже глядя ему прямо в глаза своим тёмным, серьёзным взглядом: — Я за тебя, дурака, отвечать буду всегда. Даже если ты сам не захочешь. Понял?
В этих словах не было угрозы, только тяжесть безусловной, братской любви и ответственности, которая давила на Петьку сильнее отцовского гнева. Он кивнул, смущённо отводя взгляд.
За ужином, когда ели густую, дымящуюся уху, отец, Силантий, крякнул, откладывая ложку.
— Пашка, Петро… Пора. Земля требует хозяев. Пора о жёнах думать.Нам уже с матерью внуки нужны.
Мать, Глафира, поддержала тихо, но настойчиво: — Верно. Дом пустует. Нужны руки помощницы, детский смех.
Павел опустил глаза в миску.
— Мне рано, батя. Служба. Сначала долг отдать надо. Не до жениховства как-то знаешь мне.
В его тоне была окончательность. Он принадлежал не себе, а присяге, и это все понимали.
Все взгляды перешли на Петьку. Тот усмехнулся, вертя в пальцах краюху хлеба.
— Мне и одной-то мало, — брякнул он, вызывающе оглядывая родителей. — А вы про одну. Я, может, всех сразу заберу.
— Он говорил это с бравадой, но где-то глубоко внутри это была и правда его запутавшейся, жадной до всего на свете души.
Отец только мрачно хмыкнул, а мать с грустью покачала головой.
,, И в кого он такой? "
На следующий день Павел помогал матери полоть грядки.
Работал молча, методично, выдёргивая сорняк с корнем. Глафира, наблюдая за его сильными, точными движениями, сказала, будто мимоходом:
— Девушку бы тебе, сынок. Не обязательно кралю. Главное — работящую, смирную. Чтоб тебя ждала, да дом берегла.
Павел выпрямился, вытер лоб тыльной стороной ладони.
— Успеется, мам. Всё успеется, — повторил он, но в голосе прозвучала не уверенность, а какая-то далёкая, непонятная даже ему тоска.
А потом был покос.
Выехали всем табором: телеги, кони, сверкающие на солнце косы.
Кругом — необъятная, звенящая от жары красота: ковыль, шмели, небо до головокружения синее.
Петька первые два часа работал азартно, пытаясь не отстать от брата.
А потом его взгляд зацепился за фигуру в дальнем конце луга — ту самую вдову-солдатку, что шла с коромыслом.
И всё — его будто ветром сдуло. Он бросил косу и, делая вид, что поправляет одежду, скрылся в высокой траве, а потом и вовсе пропал.
Павел, заметив его отсутствие, нахмурился.
Он догадывался, куда и зачем сбежал брат.
В его душе, строгой и честной, поднималось мутное, тёплое чувство — смесь брезгливости, презрения и… зависти.
Да, зависти. К этой простоте, к этой животной, не обременённой мыслями силе.
Сам он, двадцатилети четырёх летний , здоровый мужик, ни разу не знал женщины.
Мысль об этом пугала его какой-то непонятной, томительной сложностью, стыдом перед незнакомым телом.
Но природа, глухая ко всем уставам и правилам, требовала своего, жгла изнутри по ночам.
Петька, вернувшись вечером довольный и мятый, сразу подошёл к брату, который точил косу у сарая.
— Ну что, Паш? Видел, какая дынька поспела на дальнем стогу? — он подмигнул.
Павел не ответил, только сильнее надавил на брусок.
— Чего молчишь? Боишься? — Петька опустил голос, став вдруг не наглым, а почти заговорщическим. — Она тебя, такого богатыря, с руками оторвёт.
Пойдём. Я всё устрою. Никто не узнает.
Павел хотел отказаться. Но внутри что-то дрогнуло — тот самый тёмный, незнакомый голос.
Он кивнул, коротко и резко, будто отдавая приказ самому себе.
Всё было как в тумане.
Духота сена, резкий запах прели и парного молока.
Женщина, улыбающаяся влажными губами.
Её наглый, опытный взгляд, скользящий по его скованному телу. Потом — её стоны, громкие, театральные, её голые ноги, беспорядочно взметнувшиеся в воздух и обвившие его поясницу, резко притянув его к себе.
Было неловко, постыдно, быстро.
Но в самый миг, когда мир сузился до темноты стога и этого чужого, влажного тепла, в нём что-то переломилось.
Стало хорошо. Дико, животно, просто. А потом — жгучий, всепоглощающий стыд от её последующих похлопываний по спине и смешка: «Ну что, служивый, научился?»
Он вылез из стога, не глядя ни на кого, и долго шёл к реке, чувствуя, как горит лицо от стыда, а внутри всё ещё бушует тёплая, неприличная волна.
Павел съездил в соседнее село к кузнецу — подковать коня.
В душной, пропитанной гарью и металлом кузне стояли мужики. Говорили о своём: об урожае, о ценах, о бабах — грубо, просто.
Павел молчал, слушая. Он был среди своих, но чувствовал себя чужим. Его мир был уже другим — миром долга, дисциплины, тишины казармы.
Возвращался он через перелесок к реке.
И там, на тропинке, ведущей к воде, он столкнулся с ней почти нос к носу. Есения.
Она несла два ведра на коромысле, и при неожиданной встрече они слегка качнулись, забренчав.
Она отступила на шаг, не роняя ношу. Её зелёные глаза, широко раскрытые, встретились с его тёмными.
Ни тени кокетства, ни испуга. Только глубокое, сосредоточенное внимание. И что-то ещё — тихое, вопрошающее.
— Простите, — хрипло сказал Павел, снимая фуражку.
— Ничего, — ответила она тихо, и её низкий, ровный голос прозвучал, как струна.
Она сделала шаг в сторону, давая дорогу, и прошла мимо, не оборачиваясь.
А он стоял ещё несколько мгновений, чувствуя, как в его калёном, только что закалённом в стыде сердце что-то дрогнуло, слабо и тревожно, как первый удар набата вдалеке.
Петька же, стоя на мельнице, видел, как Есения вышла из леска на дорогу.
И видел, как она шла, прямая и недоступная.
В нём закипела ревность — дикая, слепая. К кому? Ко всем, кто мог на неё смотреть.
К брату, с которым она только что могла встретиться? К ветру, что треплет её платок? Он сбросил мешок и побежал, едва дождавшись вечера, на посиделки — не за весельем, а за одной-единственной добычей.
Там было шумно, пахло дымом и дешёвыми духами.
Лиля, увидев его, сразу прильнула, как репей.
Её глаза смеялись, руки то и дело касались его руки.
— Петька, а ты где пропадал? Скучала! — говорила она, и в её внимании не было тайны, только ясное, весёлое желание.
Но взгляд Петьки метнулся через толпу, выискивая воронью косу и зелёные глаза.
Охота была открыта. И он уже не понимал, что сильнее — желание обладать или страх, что обладают другим.
А Лиля, младшая сестра, противоположность той, недоступной, была здесь, под рукой. Игра становилась слишком сложной, и Петька, путаясь в собственных сетях, начал машинально отвечать на её ласки, думая о другой.
Ссора вызревала, как нарыв, — медленно и болезненно.
Поводом стал пустяк: за обедом Петька, хвастаясь, обронил, что «уж и та зеленоглазая ледышка оттаивать начинает».
Он не назвал имени, но Павел, резавший хлеб, замер. Нож в его руке вонзился в деревянную доску с глухим, зловещим стуком.
— Про кого это? — спросил он тихо. Голос был ровный, но в нём звякнул стальной холодок, знакомый только тем, кто слышал команды в строю.
— Да про ту, с соседнего села… Есению. Всё глядит исподтишка, — бравировал Петька, не замечая, как потемнело лицо брата.
— Ты к ней не лезь, — отрезал Павел. — Она не твоего поля ягода.
Тишина в горнице стала густой и липкой, как смола. Отец перестал хлебать щи. Мать замерла с горшочком в руках.
— А как ты узнал, чьей ягоды? — язвительно протянул Петька, вскакивая. — Ты с ней, что ли, слова не сказал? Или сказал? Может, ты уже и межу свою протоптал к ней?
Павел поднялся. Он был на полголовы выше брата, и теперь эта разница ощущалась физически, как нависающая стена.
— Я сказал: не лезь. Она… не для наших игр. — В его словах была не ревность собственника, а что-то иное — почти отеческая забота о чём-то хрупком и незаслуженном.
— Ага, понял! — закричал Петька, ослеплённый обидой и злостью. — Тебе самому надо, да? Герой, унтер! Всё тебе можно, а мне — нет! Уступи, мол, старшему!
И тут в глазах Павла что-то надломилось.
Вся его строгость, вся сталь ушли, обнажив старую, вечную братскую боль.
Он смотрел на этого беловолосого, взъерошенного мальчишку, для которого весь мир был добычей, и видел того самого двухгодовалого Пашку, прижимавшегося к двери в страхе за мать.
— Ладно, — глухо произнёс он, и это слово прозвучало как приговор. — Бери. Играй. Только помни, Петро… игрища бывают такие, что после них не отряхнуться.
— Он развернулся и вышел, оставив недоеденный кусок хлеба на столе.
Это была не победа Петьки. Это была капитуляция. Павел уступил не женщину — он уступил брату, свою мужскую претензию, отступил с того поля, где мог бы бороться. Потому что борьба эта могла уничтожить всё, что было между ними.
После ссоры Павел замкнулся в себе. Он стал готовиться к отъезду с тщательностью солдата: чистил и смазывал сбрую, точил шашку, аккуратно укладывал в вещевой мешок починенное матерью бельё. Каждое движение было медленным, осознанным, как прощание.
Накануне отъезда он всё же пошёл на гулянку.
Не чтобы веселиться, а как на смотр — посмотреть в последний раз на эту жизнь, которую он охранял и которой уже не принадлежал.
Он стоял у околицы, прислонившись к столбу, в своей простой рубахе, но даже без формы его выдавала выправка.
На него смотрели с тем же восхищением и робостью. Есении среди толпы не было. И Павел почувствовал не облегчение, а странную, щемящую пустоту.
Отец позвал его на мельницу под предлогом посмотреть жернов. В гулком, пропахшем мукой и древним деревом пространстве, под монотонный рокот камней, Силантий заговорил, не глядя на сына:
— Службу неси честно. Уважение завоёвывай не криком, а делом.
Начальство слушай, но и подчинённых в обиду не давай.
— Он помолчал, перебирая в руках горсть зерна. — А тут… Петра пора остепенять. Разболтался парень. Ягодка завидная, а удержу нет. Надо женить. Пока беды не натворил.
Павел кивнул, глядя, как струйка зерна сыплется из отцовской ладони.
— Женитьба его не удержит, батя. Он пока сам себя не обожжёт — не поймёт.
— А обожжётся — может, и поздно будет, — мрачно отозвался отец. — Ты ему хоть слово скажи перед отъездом…
— Я уже всё сказал, — перебил Павел, и в его голосе прозвучала такая окончательная усталость, что отец только вздохнул.
В последний базарный день перед отъездом Павел поехал с родителями.
Он молча нёс покупки, и его молчаливая, мощная фигура была лучшей защитой от пошлых шутков торгашей.
Мать, Глафира, что-то высматривала среди рядов особенно пристально.
А вечером, когда Павел чистил в сенях сапоги, мать привела в горницу девушку.
Звали её Арина.
Дочь зажиточного хуторянина с соседней стороны. Милая, румяная, с добрыми, как у тёлочки, глазами. Пышная высокая грудь, тонкая талия, оправленная в яркий сарафан. И взгляд… Взгляд, полный такого наивного, безоговорочного восхищения, что Павлу стало неловко.
Она видела в нём не просто парня, а сказочного богатыря, героя.
— Познакомься, сынок, — сказала мать, и в её голосе звучала тихая надежда. — Ариша — мастерица, работящая, из хорошей семьи.
Павел, смущённый, сухо кивнул, пробормотал что-то невнятное. Девушка зарделась ещё пуще. Но в его сердце, где уже жила тень зелёных глаз и звук тихого голоса у реки, не дрогнуло ничего.
Только щемящая жалость к этой юной, открытой душе, которой он не мог ничего дать.
Петька же, увидев Арину, оценил её свежую, сочную красоту сразу, по-хозяйски.
И когда девушка, смущённая и взволнованная, вышла в сад подышать, он уже ждал её у калитки. Не с наглостью, а с той самой обезоруживающей, лукавой улыбкой, которой не могло быть у его сурового брата.
— Здравствуй, красавица. Небось, вышла сюда от нашего богатыря дух перевести? — заговорил он, и его голос был тёплым, как вечернее солнце.
Арина смутилась, но её глаза, ещё полные образа Павла, с интересом рассматривали Петьку — такого другого, живого, весёлого.
— Да… душно что-то, — прошептала она.
— У нас тут, в уголке, сирень цветёт, прохладно, — он ловко взял её под локоть и повёл в глубь сада, за густые кусты бузины.
Арина не сопротивлялась.
Её голова кружилась от важности момента и внимания мужчин.
Что было там, в зелёной глуши сада, под пчёлиный гул, — никто не видел. Но когда они вернулись к крыльцу, у Арины была помята лента в косе, а в её взгляде на Петьку появилось растерянное, виноватое любопытство.
Ужин в тот вечер был тихим, несмотря на старания Глафиры накрыть «на дорожку» щедро.
Яства стояли нетронутыми. Отец молчал, уставясь в тарелку. Мать украдкой вытирала глаза об уголок фартука. Петька ел быстро, нервно, избегая смотреть на брата.
Павел сидел прямо.
Он медленно, почти церемониально, доел свою порцию, отпил из кружки кваса.
Потом отложил ложку, обвёл взглядом стол — отца, мать, брата.
— Спасибо за хлеб, за соль, — сказал он просто, как говорят перед долгой дорогой. — Не беспокойтесь. Службу отстою.
Он встал.
Все поднялись следом.
Объятия были крепкими, молчаливыми. С отцом — с мужской, грубоватой силой.
С матерью — нежно, на миг прижав её седую голову к груди.
С Петькой… Павел обнял его коротко, жестко, похлопал по спине, но в этот миг их взгляды встретились.
И в тёмных глазах Павла не было ни упрёка, ни злобы.
Была только тяжёлая, как свинец, братская любовь и та самая старая тревога.
А в синих глазах Петьки на мгновение мелькнуло что-то похожее на раскаяние, тут же затоптанное волной облегчения: соперник уезжал.
Павел вышел на крыльцо. Внизу, привязанный к плетню, ждал вороной конь.
Ночь была тёмной, безлунной. Только где-то далеко, за рекой, мерцала одинокая звёзда — холодная и недостижимая, как зелёные глаза, которые он так и не отыскал в толпе.
Он вздохнул полной грудью, втягивая запах родного дома, реки, сена — и сел в седло. Не оглядываясь.
. Продолжение следует....
Глава 3