По четвергам Алёна слышала звонок ровно в половине третьего. Даже если сидела в наушниках за компьютером, работала — всё равно слышала. Как будто не звонок, а что-то внутри щёлкало: опять четверг.
Открывала дверь — Людмила Семёновна стояла на площадке, в платке узелком завязанном, с пакетом в руках. Пакет пах жареным луком и капустой ещё с лестницы. Пирожки. Всегда пирожки.
— Здравствуй, доченька, — говорила свекровь, проходя в прихожую. Снимала платок, вешала пальто. Пальто старое, синее, на подкладке протёртое. Алёна каждый раз видела эти протёртые места и думала: надо бы новое купить ей. Но не покупала. Потому что Людмила Семёновна сказала бы: «Зачем, это ещё носить и носить».
Людмила Семёновна садилась на табуретку у окна — ту самую, которую Олег притащил с помойки и покрасил. Ножки кривые, сиденье продавленное. Алёна хотела выбросить, но Людмила Семёновна сказала: «Что ты, крепкая ещё». И теперь сидела на ней каждый четверг, пила чай, ела свои пирожки.
Руки у неё были большие, с короткими пальцами. Ногти подстрижены коротко, на указательном — шрам от ножа. Тридцать лет отработала поваром в столовой. Потом столовую закрыли, она перешла в школьную. Ещё десять лет. На пенсию вышла с больными венами на ногах и с привычкой вставать в пять утра.
— Чай-то у вас какой? — говорила она, отпивая из чашки. Морщилась. — Пакетиками? Алёнушка, ну что за чай. Я вам листового принесу.
Приносила. Потом приносила скатерть — «у вас старая, дырявая». Потом полотенца — «ваши застираны уже». Потом шторы на кухню — «у вас же тряпка висит».
Алёна молчала. Олег тоже. С Людмилой Семёновной было бесполезно спорить. Она всё равно своё сделает. Тихо, незаметно, но сделает.
Однажды в середине октября Алёна искала бусы.
Те самые, стеклянные, розовато-перламутровые. Лена подарила на день рождения — привезла из Праги. Алёна их надевала редко, но любила. Лёгкие были, нежные. На свету переливались.
Искала час. Шкатулку вытряхнула на постель — колечки, серёжки, заколки, всякая мелочь. Бус нет.
В комоде посмотрела. В ящиках стола. В карманах всех курток перешарила. Нигде.
— Оль, — позвала она мужа, — ты не видел мои бусы? Розовые, стеклянные?
Олег был на кухне. Резал колбасу на бутерброды. Нож скрипел по разделочной доске.
— Какие? — не оборачиваясь.
— Ну, Ленка дарила. Из Праги.
— А... — он помедлил. Нож замер. — Не знаю. Может, потеряла?
Голос странный. Алёна остановилась в дверях, смотрела на его спину. Олег продолжал резать колбасу. Тонкими ломтиками, старательно.
— Точно не знаешь?
— Точно.
Но спина у него была напряжённая. И колбасу он резал слишком медленно.
Через неделю пропали серёжки. Из того же комплекта. Розовые капельки на серебряных крючках.
Алёна заметила в пятницу утром, когда собиралась на работу. Хотела надеть — нет в шкатулке.
Спросила Олега. Сказал — не знаю.
Но глаза отводил.
Потом исчезло колечко. Простенькое, с розовым камушком. Алёна его носила на мизинце.
Потом — браслет. С подвесками-сердечками.
Алёна заметила: вещи пропадали по четвергам. После визитов Людмилы Семёновны.
Но как сказать? «Твоя мать ворует мою бижутерию»? Олег не поверит. Скажет — с ума сошла.
В конце октября пропал шарф.
Алёна его искала в субботу утром. Собиралась на встречу, важную. Нужен был именно этот шарф — бордовый, тёплый, с узором. Талисман. В нём с Олегом познакомилась. В нём на собеседование ходила, когда эту работу получила.
Три месяца на него копила. Покупала на первую зарплату после института. Стояла в магазине, вертела в руках, не решалась. Дорого. Но так хотелось.
Теперь его нет.
Олег лежал на диване, в телефоне копался.
— Оль, где мой шарф?
— Какой?
— Бордовый. Осенний.
Он не поднимал глаз.
— У тёти Зины.
Алёна застыла в дверях.
— Что?
— Ну... — он наконец посмотрел на неё. — Её дочка замуж выходит. Денег нет на платье. Они к маме приходили, плакали. Мама твой шарф отдала. Сказала, удачу приносит.
— Мой шарф, — повторила Алёна медленно. — Отдала.
— Ну да. А что такого? Зато девушке помогли.
— Без спроса. Мой шарф.
— Настя, ну что ты? — он поморщился. — Зато доброе дело.
Алёна стояла и смотрела на мужа. Он опять в телефон уткнулся. Доброе дело. Моим шарфом. Без спроса.
На встречу опоздала. Взяла другой шарф, неудобный. Весь день чувствовала себя голой без того, бордового.
Вечером сидела на кухне, пила чай. Холодный уже, остывший. Смотрела в окно — там темнело, фонари загорались.
Думала: что дальше? Что ещё пропадёт?
Ответ получила через две недели.
В ноябре исчезли духи.
Таня привезла из Дубая. Синий флакон с золотой крышечкой, узорчатой. Аромат особенный — жасмин, ваниль, что-то ещё. Такие больше не делают, Таня говорила. Нашла в маленьком магазинчике, специально искала.
Алёна их берегла. Брызгала по капельке, по праздникам.
Стояли на полке в ванной, за зеркальцем.
В среду утром Алёна полезла за ними — на работе корпоратив. Полка пустая.
Искала два часа. Под ванной лазила, в шкафчиках шарила. В сумках смотрела, в карманах халата.
Нигде.
Вечером позвонила Тане.
— Тань, помнишь духи, что ты мне привезла?
— Конечно. А что?
— Пропали.
— Как — пропали?
— Вот так. С полки исчезли.
Таня помолчала.
— Настя, — сказала наконец, — там же пол флакона было. Они не носки, чтобы в стиралке потеряться.
— Знаю.
— Ты думаешь...
— Думаю.
Алёна положила трубку. Села на диван. В голове крутилось: шарф, бусы, серёжки, духи. Всё по четвергам. Всё после Людмилы Семёновны.
Олега спросила вечером.
— Не видел, — сказал он коротко. Телевизор смотрел, не отрываясь.
— Точно?
— Точно.
Но шея у него покраснела. Алёна видела — врёт.
Неделю она ходила злая. На работе срывалась на коллегах. Дома молчала. Олег смотрел на неё как на больную, обходил стороной.
В четверг утром Алёна ушла на работу как обычно. В девять. Олег уехал раньше — у него совещание было в восемь.
В обед начальник отпустил — авралили накануне допоздна, он сказал: «Иди, отдохни».
Алёна вернулась в половине второго. Поднималась по лестнице — лифт сломан опять — слышала голоса на площадке. Женские. Знакомые.
Дверь была приоткрыта.
Алёна толкнула её тихо. Вошла. В квартире пахло духами Людмилы Семёновны — тяжёлыми, сладкими.
Голоса доносились из комнаты.
— Ой, какое платье! — восхищался чей-то незнакомый голос. — Прямо как в журнале!
— А то! — это уже Людмила Семёновна. — Алёнка его только раз и надела. На свадьбу. А девочке твоей как раз будет!
Алёна на цыпочках подошла к двери комнаты. Заглянула.
Людмила Семёновна стояла у открытого шкафа. В руках — её, Алёнин, свадебный чехол. С платьем. Рядом на кровати лежали другие вещи — блузки, юбки, всё вытащено, разложено.
Рядом крутилась полная женщина в цветастом халате. Держала в руках колье — то самое, свадебное.
— А невестка-то не против? — спросила она, вертя колье на свету.
— Да что ты! — Людмила Семёновна махнула рукой. — Она же его продавать собиралась. В интернете. А тут такое благое дело — твоя Ленка замуж выходит!
Алёна вошла в комнату.
— Извините, — сказала она. Голос звучал чужим, холодным. — Что вы здесь делаете?
— Положите, — сказала Алёна тихо.
— Я... — женщина засуетилась, — мы тут просто смотрели...
— А ну-ка положили на стол немедленно. И уходите.
Женщина сунула колье на тумбочку, выскользнула за дверь.
Людмила Семёновна стояла с чехлом в руках.
— Алёнушка, ну что ты так? Мы же хотели как лучше...
— Как лучше? — Алёна взяла чехол из её рук. — Отдать моё платье? Которое я три месяца расшивала? Каждую бусинку пришивала?
— Ну так ты же продавать собиралась! В интернете! А тут девочке такое дело...
— Это МОЁ платье. МОЁ. Вы не имели права.
— Да какое твоё? — вдруг сорвалась свекровь. — Вы семья! Всё общее! А ты... жадная какая...
В дверях появился Олег.
— Что тут происходит?
Людмила Семёновна бросилась к нему:
— Олежек! Хорошо, что ты! Твоя жена скандал устроила! Мы с Верочкой хотели девочке помочь...
— Помочь моим платьем? — Алёна посмотрела на мужа. — Моими вещами, которые она таскает уже второй месяц?
Олег замер.
— Мам, — сказал он медленно, — это правда? Ты всё таки брала Алёнины вещи?
— Да что я брала? — свекровь всплеснула руками. — Лежат без дела! Пылятся! А людям нужны!
— Без спроса брала?
— Ну... — она замялась. — Я же думала...
— Отдай ключи.
— Что?
— Ключи, — повторил Олег. — От нашей квартиры.
Людмила Семёновна постояла. Посмотрела на сына, на Алёну. Побледнела. Достала из кармана связку, бросила на тумбочку. Развернулась, ушла. Дверь хлопнула.
Алёна опустилась на диван. Держала чехол с платьем, прижимала к груди.
Олег стоял в коридоре, смотрел на дверь.
— Я не знал, — сказал он наконец. — Про ключи. Честное слово.
— Но про вещи знал.
Он не ответил.
— Знал, — повторила Алёна. — Шарф. Бусы. Духи. Знал и молчал.
— Она говорила... что ты сама не носишь... что людям надо...
— Моё это было. Моё, понимаешь?!
Они долго молчали. Потом Олег сел рядом.
— Прости, — сказал он. — Я дурак. Надо было тебя защитить.
Алёна кивнула. Не глядя на него.
На следующий день они сменили замок. Поставили новый, с тремя ключами. Один Алёне, один Олегу, один запасной в тумбочке.
Людмила Семёновна не звонила неделю. Потом начала названивать Олегу. Он не брал.
Потом пришла. Позвонила в дверь, постояла, ушла. Оставила пакет с пирожками на ручке.
Ещё через месяц позвонила снова. Олег взял трубку.
— Мам, — сказал он, — если хочешь приходить — приходи. Но ключей не будет. И вещи Алёнины не трогай. Никогда. Понятно?
Людмила Семёновна молчала долго.
— Понятно, — сказала наконец.
Конец
Дорогие мои! Если эта история вам откликнулась — очень прошу, подпишитесь на канал! Он совсем маленький, только начинаю вести. Мне так важна каждая подписка — это стимул продолжать писать.
Поставьте реакцию, если переживали за героиню. Расскажите о канале подругам, знакомым — буду очень благодарна! Спасибо, что читаете! ❤️