Исаак Бродский (1883/1884—1939). Портрет И.В. Сталина. 1933
Продолжаем тему творчества одного из главных, а возможно, и первого по значимости из советских живописцев 1920-х и 1930-х годов, Исаака Бродского (1883/1884—1939). Как нетрудно догадаться, после того, как не стало Владимира Ильича Ленина, которого художник неоднократно рисовал с натуры, это место в его творчестве занял Иосиф Сталин.
Исаак Бродский писал в мемуарах о своей встрече и беседе со Сталиным на его даче в 1933 году:
«В беседе с нами товарищ Сталин говорил о том, что нам нужны такие художники, которые писали бы картины, понятные массам, и такие портреты, чтобы не нужно было догадываться, кто изображён на них. Он говорил, что искусство должно быть реальным и понятным, и что нужно бороться за такое искусство... Высшая похвала, которую товарищ Сталин давал картине, заключалась в двух словах: «живые люди». В этом он видел главное достоинство картины. «Картина должна быть живой и понятной»... Когда товарищ Сталин осматривал выставку, он даже не останавливался перед картинами, написанными не реалистически, и проходил мимо них».
Заметим, что дело было, конечно, не только и даже не столько в личных вкусах Сталина, а в том, что живопись, как и всё остальное, должна была, по мнению Сталина, отвечать преобладавшим в то время вкусам и запросам публики. А они у основной массы населения были именно таковы...
Эта встреча трёх ведущих советских художников со Сталиным состоялась на даче Сталина 6 июля 1933 года. Бродский на картине Герасимова, тоже участника встречи, сидит напротив Сталина.
Об этой встрече оставил подробные воспоминания её участник Евгений Кацман. Правда, о Бродском там сравнительно немного.
Из мемуарного очерка Кацмана:
«Меня потянуло к Сталину, но Ворошилов сказал — идите рвать клубнику, а то я всё равно свою не дам. Я пошёл на грядку, а потом все вместе пошли к столу посередине сада, где Сталин, по-видимому, обедает под открытым небом. Расселись. Я дал Сталину каталог наркомовской выставки. Около размещения выставки и завязалась беседа. Заговорили о наших работах в каталоге, о Бродском и Герасимове. Сталину не очень нравится деревенская поза у Герасимова и соответственно лицо с движениями. Руки с движением, а рот закрыт. Немного остановились на глазах моего Ворошилова — почему они более глубокие, чем на самом деле?
Я сказал, что цвет глаз меняется. — Вот у Вас, Иосиф Виссарионович, мне кажется, чёрные глаза, а они янтарные, с чёрным ободком в действительности. Бродский спросил о своей работе. Сталин сказал, что он плохо знаком с его творчеством».
Какое разочарование! :(
Кацман: «Встал Сталин — ну что, чайку попьём. Позвонил в звонок. Быстро подошла опрятно одетая, с хорошим цветом лица, женщина, но некрасивая, домработница. Быстро принесла самовар, миску с клубникой, кувшин молока и сахар. Герасимов стал разливать чай и по ошибке налил чай в кувшин, полный молока. Сталин опять позвонил и сказал домработнице — ошиблись, вы налили молоко в чай.
Хохотали все. На одной стороне Герасимов и Бродский, в конце стола Ворошилов, на другой стороне Сталин и я. Я сознательно садился ближе к Сталину, чтобы беседовать в лоб, чтобы высказать всё, всё, чем каждый мыслит и дышит».
«Я сказал:
— А ведь вот Перикл 42 года руководил демократическими Афинами и искусством Афин. За 42 года создали благодаря упорству государства величайшие, непревзойдённые шедевры искусства. Не помешал Перикл, а помог. Вот, товарищ Сталин, будьте нашим Периклом.
— Вот Ворошилов — ваш Перикл, — сказал Сталин с улыбкой...
Заговорили о формализме. Сталин спрашивает с хитрой и ласковой миной, а что такое формализм? Опять берём каталог и говорим на примерах Шевченко, Штеренберга и других.
— Вот видите, Иосиф Виссарионович, здесь не важны идеи и чувства, а важны особые технические приёмы, красочные пятна и т.д.
— Это никуда не годится, — говорит Сталин, — нужен живой человек, живой цвет, живая вода, движение, нужно всё живое, вот какие нам картины нужны, вот какое искусство нам нужно. Портрет должен быть похож. Непохож, значит, плохо, и это не портрет».
«— Ну что ж, давайте пройдёмся, — предложил Сталин.
Пошли, посмотрели гречиху, целая аллея в парке Сталина. Потом ознакомились с частью парка, где Сталин разводит фазанов. Видели курицу, которая вывела из яиц фазанов.
— Мы их съедим, когда вырастут, — говорил Сталин.
Глядел на уже выросших фазанов. Самцы очень красивы, самки серые, застенчивые, прятались в кустах. Сталин рассказал, что самки вывели фазанчиков, а самец их поклевал. Пошли к площадке, где играют в городки.
— Ну что, партию сыграем? — спросил Сталин.
И деловито стал выбирать палки, долго метился, и мы стали играть в городки».
«Пришла домработница, и мы быстро сели за стол. Ворошилов, сидя за столом, сказал:
— Вот художники считают, что у вас красивое лицо.
Сталин заметно покраснел.
— Вот, — продолжал Ворошилов, — сегодня в «Правде» была напечатана твоя фотография, где «Правда»?
«Правду» долго искали. Наконец нашли. Сталину фотография понравилась. Подали щи, закуски, колбасу, икру, сливочное масло, шашлык из свинины с картошкой, что-то такое с фазанами и ещё что-то вкусное. Было вино, потом дали водку и шампанское.
— Ну что же, давайте примемся за щи, пока не остыли, — сказал Сталин. — Пока закусим.
Закусили. Потом разлили щи. Сталин взял в руки щи, потом колбасу и стал крошить в щи. Я сказал, что и здесь хочу быть сталинцем, и тоже накрошил варёной колбасы. Потом Сталин покрошил себе в щи чесноку, и мы все покрошили.
Щи действительно оказались очень вкусными. Потом ели, кто чего хочет. Я съел шашлык из свинины с картошкой. После, уже в Москве, Бродский спросил, пробовал ли я копчёную колбасу. Я сказал:
— А что, вкусно?
— Ого, — сказал Бродский и сделал такое лицо, и я понял, что дело нешуточное. Kак-то на перемене Герасимов рассказал один анекдот, второй, третий. Всем очень понравилось. Сталин, смеясь, рассказал два, один про аппендицит, второй про себя: если Молотов — Скрябин [настоящая фамилия Молотова. — Прим. автора блога], то Сталин — Бетховен. Потом Сталин прочел послание украинцев турецкому султану, эту бумажку Сталин всегда носит при себе, и, когда она портится, ему эту бумажку переписывают. Мы несколько раз поднимались, чтобы уйти, но Сталин нас не отпускал. Заговорили про сионизм. Между прочим, разговор как-то зашёл про сионизм в искусстве. Я сказал, что страсть везде одна и та же — половая. Сталин сказал:
— Прав Kацман».
«Здесь любопытно то, что многие представляют вождей в виде живых схематических справочников по марксизму-ленинизму. Это сплошная бездарная фантазия. И именно Сталин и Ворошилов очень человечны и эмоциональны, и именно благодаря этой человечности и эмоциональности советское государство успешно развивается. Человек — схематик и справочник скверно бы управлял государством — сухо и бездарно, скучно и мертво. Я спросил у Сталина:
— Связан ли вкус с мировоззрением?
— Kонечно, связан, — сказал Сталин. — Это для меня очень важное замечание. Так как я убежден, что не может быть разрыва между мыслями и чувствами. И я часто в своих речах на это указывал».