Мы сидели на террасе небольшого кафе на острове Тумский. Вроцлав вокруг нас расцветал в сумерках: газовые фонари зажигались вручную, отбрасывая мягкий лимонный свет на древние стены собора. Вода в каналах Одры тихо плескалась, отражая огни города, который когда-то называли Бреслау. Здесь, в этом переплетении рек и мостов, история о табачной империи обретала новые, более светлые тона.
-Новый генеральный -это, конечно, мощный сюжетный поворот, -начал я, глядя, как официант расставляет чашки. -Но неужели всё изменилось по щелчку пальцев? Неужели всех «неблагонадежных», кто попал в черный список Кардинала, тут же амнистировали и вернули к прежней жизни?
Мой собеседник покачал головой.
-Чудеса бывают, но корпоративная реальность инерционна. Амнистировать нас не спешили, и те невыполнимые задачи, которые мне выдали под подпись, никто не отменил.
Однако решать их стало... иначе. Знаешь, в чем разница между адом и чистилищем? В наличии инструментов для спасения. Раньше у меня забирали все ресурсы, оставляя один на один с пропастью. Теперь же ресурсы потекли ко мне рекой.
-Расскажи, кто пришел на помощь.
-Мне выделили двух экспертов по оборудованию. Настоящие зубры, профессионалы того уровня, который встречается раз в десятилетие. Они были как классический дуэт: один -высокий, костлявый, патологически серьезный и немногословный; второй -полный, румяный весельчак-балагур. Они были не разлей вода. Эти двое выступали всегда единым фронтом и были крайне чувствительны к уважению. Стоило молодому инженеру проявить тень высокомерия, как они закрывались. Но я знал, как с ними работать.
Он улыбнулся, вспоминая те дни.
-Оказалось, что разогнать машины выше проектной скорости теоретически возможно. Но для этого требовалось уникальное, запредельно дорогое оборудование и ювелирная настройка. И у них всё это было.
Эксперты подошли к делу как хирурги: они разобрали одну из машин практически до основания. Болтик за болтиком они чистили, смазывали и калибровали узлы. Моя роль изменилась -я больше не отбивался от инквизиторов, я создавал купол безопасности для профессионалов. Окружил их комфортом, обеспечил статус и, что самое важное, привлек к процессу простых рабочих.
-И рабочие включились?
-Еще как! Когда люди увидели, что их идеи не летят в корзину, а обсуждаются экспертами мирового уровня, начался настоящий бум. Мы внедряли их предложения на лету. Некоторые идеи были настолько гениальными в своей простоте, что позже эти двое экспертов разослали их как стандарт по всей группе компаний.
Мой кабинет превратился в штаб: там поселились два молодых толковых клерка, которые взяли на себя всю аналитику. Таблицы, графики, расчеты -к утреннему докладу у меня был безупречный пакет данных.
-Кому ты докладывал теперь?
-Напрямую Генеральному и Директору по производству. У меня были законные тридцать минут славы каждое утро. С оборудованием дела шли блестяще, но оставался вопрос качества. Помнишь ту цифру -пять жалоб на квартал?
Я кивнул. Вроцлавский ветер донес запах свежей выпечки, но разговор оставался жестким.
-Пять из пяти. Лимит был исчерпан за первую неделю. Что ты мог сделать против математики? -Представь масштаб: десять миллионов фильтров в смену. Если хотя бы в одном волокно прожжет триацетин или плохо ляжет клей -это жалоба. Достичь такого уровня чистоты было почти невозможно. И тогда я понял: мои методы -тренинги, инструкции, мотивационные речи -достигли потолка. Я позвал своего зама, того самого морского пехотинца.
-И он ввел «армейские порядки»?
-Именно. Он собрал смену и сказал коротко: «Ребята, теперь за каждую жалобу отвечаете вы лично. Своим временем». Он объявил, что любой оператор, допустивший брак, на месяц переходит на строгий распорядок. Один перекур, тридцать минут на обед -и ни секундой больше.
-Звучит не очень сурово для армии, -заметил я.
-Ты просто не представляешь, что такое цех. Пыль -угольная и табачная, резкий запах ароматизаторов, вонь горячего клея и постоянный, сводящий с ума грохот металла. Работа на ногах по двенадцать часов. Раньше мы все делали поблажки, отпускали людей передохнуть каждые пятьдесят минут. Пехотинец это отменил. Жестоко? Возможно. Но это сработало.
Он вздохнул, глядя на шпиль собора Иоанна Крестителя.
-Единственным, кто попал под этот каток, был один щуплый, скромный оператор. За его судьбой наблюдала вся смена. Он держался достойно, не ныл и не хитрил. Через неделю я попросил зама смягчить режим и ввел систему «досрочного освобождения». Условия были просты: две недели идеальной работы, отсутствие хитростей и... публичное выступление перед коллегами о том, почему качество -это не просто строчка в отчете, а их общая честь.
-И он выступил?
-Да. И сделал это так искренне, что через полгода мы назначили его начальником участка. До конца квартала мы не получили больше ни одной жалобы. Это был абсолютный рекорд фабрики. Мы сделали невозможное.
Мой собеседник замолчал, и я увидел, как в его глазах отражается свет вроцлавских фонарей.
-Эксперты закончили разгон машин. Качество стало эталонным. Я стоял на пороге триумфа, но оставалась последняя, самая сложная преграда -«аттестация 250». Презентация планов развития для двухсот пятидесяти человек перед всеми директорами. Там, на этом совете, и должна была решиться моя судьба. Кардинал всё еще был в совете, и он ждал моего промаха, чтобы нанести последний удар.
Над Одрой пробил колокол. Мы встали, чтобы пройтись по мосту, и я почувствовал, что финал этой долгой дороги уже совсем близко. Вроцлав, с его запутанными каналами, словно вел нас к выходу из этого корпоративного лабиринта.