Всем привет, друзья!
В годы Великой Отечественной войны тысячи девушек сбегали из дома на фронт. Они воевали наравне с мужчинами: становились снайперами, лётчицами, танкистами, связистками, санитарками. Многие уходили совсем юными, скрывая свой возраст и обманывая родителей. Их гнала на войну жажда мести за погибших близких и желание защитить Родину. Одна из таких историй — воспоминания Марины Смирновой (литературная обработка), которая в шестнадцать лет зимой 1942 года любой ценой стремилась попасть на фронт.
Зима 1942 года выдалась лютой. Морозы за сорок градусов, снег по колено. Каждое утро приходилось откапывать дверь — за ночь заметало так, что без лопаты не выйдешь. А я в те дни думала только об одном: как вырваться из дому и уйти воевать.
Все наши деревенские девчата ушли на фронт. Одна я осталась — шестнадцать лет, а мама меня взаперти держит. Запирала на замок и уличную дверь, и дверь во двор. Окна в избах тогда делали маленькие, форточек почти не было, а где были — всё равно не протиснуться.
Мама неотступно следила. Днём из виду не выпускала, ночами щупала — на месте ли я. Понимала я её. Мы вместе горевали: отца убили, обоих братьев убили. Жалела я маму до слёз — она плакала без конца, я за её рассудок боялась. А сама рвалась на фронт. Думала: кроме меня некому за наших отомстить.
Решила я проверить, как мама отреагирует на мой уход. Залезла на печку, занавесила себя тканью, растянулась на дерюжках — деревенских ковриках узорчатых. Лежу, кирпичи накалённые жаром пышут, жарко мне стало.
Мама ушла во двор скотину кормить. Забыла запереть дверь на замок. Вернулась — меня нет. Стала искать, звать:
— Мариша! Маришка!
Молчу я. Подошла она к красному углу, где иконы. Перекрестилась, молиться начала:
— Господи, за что меня караешь? Чем провинилась? На коленях молила — хоть кого-нибудь живым оставь. Всех убили. Не услышал ты меня. Мужа бы пощадил или сына хоть одного. Сойди с небес, объясни — в чём вина моя? Молюсь, а ты не слышишь. Последняя дочь сбежала. Зачем допустил это? Войну зачем допустил, столько крови человеческой? Если ты есть — Гитлера накажи, чтоб сдох он поскорее, война чтоб кончилась...
Замолчала мама. Вошла соседка — тётя Нюра:
— Вера, ты чего плачешь? Маришка убежала?
Мама ещё горше заплакала.
— Не убивайся, Вера. Может, оно и к лучшему. Слышала я — в соседнюю деревню фашисты нагрянули, девушек почти всех изн...силовали.
— Господи! — ахнула мама. — Правда это? Они что, совсем обезумели?
— Страшнее зверей, Вера. Дай Бог, чтоб до нас не добрались. Село наше от города далеко, им на танках или мотоциклах — ничего не стоит примчаться.
Помолчали женщины. Каждая о своём думала. О чём — понятно.
— Пойду я, Вера. Не терзайся из-за Маринки. Живой вернётся, увидишь.
Тётя Нюра ушла. Мама закрыла за ней дверь, прошла в избу, легла не раздеваясь. Ужин не тронула.
Утром я поднялась затемно, тихонько выбралась из дому. До станции шесть километров по снежной целине топала. Добралась — радости моей нет предела. Товарный состав стоит, дед-железнодорожник буксы смазывает, колёса осматривает. Подбежала к нему:
— Дедушка, этот поезд куда идёт?
— А тебе куда надобно?
— На фронт.
Посмотрел он на меня внимательно, сверху донизу. Улыбнулся странно так. Спрашивает:
— Из школы сбежала, что ли?
— Нет, я школу закончила. В техникум собиралась, только немцы город заняли.
Помолчал дед.
— Дедушка, поезд скоро отправится?
— Скоро, дочка, — улыбается опять. — Беги к последнему вагону, в тамбур залезай. Только береги себя от сквозняка, дверей там нет, продует.
Обрадовалась я, залезла в вагон. Состав тронулся мгновенно.
— Спасибо вам, дедушка!
Засмеялся он, рукой помахал. А поезд летит стрелой, ни разу не останавливается. Я ликую: значит, на фронт везёт. К вечеру прибыли на какую-то площадку, встали. Выпрыгнула я, слышу: мычание, блеяние, хрюканье. Что за концерт такой? Огляделась — в вагонах скотина. Вокруг пустое поле, одна будка железнодорожная, вдалеке деревня маячит. «Старый хитрец! В тыл меня завёз!» — поняла я и заревела.
Подошёл мужчина немолодой, тоже из железнодорожников. Аккуратный, подтянутый. Интересуется:
— Девушка, что случилось? Отчего слёзы?
Рассказала я ему всё от начала до конца.
— Успокойся, милая. Бывают на свете добрые чудаки. Не сердись на них. Пойдём в будку, не бойся, не обижу. Родом я из Ленинграда, всю семью сюда эвакуировали. Может, судьба так распорядилась — я живой остался. Родные мои все ушли воевать. Гляди...
Протянул он мне фотоальбом. Перелистываю страницы, глаз упал на юного паренька в военной гимнастёрке — симпатичный, забавный такой. Дед заметил мой интерес:
— Внук мой это. Тоже сбежал на войну. А здесь его родители. Сын мой с невесткой. Оба учились, офицерскими чинами обзавелись. Теперь вместе на одном танке воюют.
Подняла я глаза, удивлённо спрашиваю:
— Разве женщины в танкисты идут?
— Ещё как, дочка. Женщины на всё горазды. Среди них и лётчицы, и моряки, и сапёры встречаются...
Дед продолжить хотел, зазвонил телефон. Вскочил он, трубку схватил.
— Первый пост! Слушаю! Ну вот, девушка, дождалась ты своего поезда. Только открытый он, с военной техникой — танки, пулемёты. Не уверен, возьмут ли тебя. Попытаюсь с начальником переговорить. Не согласятся — придётся следующего дожидаться.
Выскочила я на платформу. Состав приближается, замедляется, останавливается бесшумно. Присмотрелась — платформы открытые, прикрыты ветками и брезентом. Техника всякая стоит — танки, орудия, пулемёты. Я тогда в военном железе не разбиралась. У каждой платформы охранник с автоматом наготове. Попробуй подступись...
Вижу: дед переговаривается с офицером. Тот отказывает, головой мотает, руками машет. Слова долетают: никак нельзя, тем более девчонка... Состав двинулся. Офицер побежал к одной платформе, я метнулась к другой. Ухватилась за поручни, вскарабкалась. Устроилась возле танка, под брезент забилась. Лежу, не шевелюсь.
Вдруг ногой меня толкают. Охранник стоит, ругается:
— Ты что, с ума сошла? На ходу лезешь! Сорвалась бы — кто бы отвечал? Глупая девчонка, молоко на губах не обсохло, а туда же — на фронт...
Кричит громко:
— Что с тобой делать? Сейчас выброшу...
— Поздно, дяденька. Никуда я отсюда не уйду.
— Дурочка ты. Ничего не смыслишь. Посторонним здесь запрещено. Видишь, что везём...
— Вам-то что? Охраняйте свой груз. Я, по-вашему, танк стащу? Оставьте меня в покое. Скоро моя остановка, хочу одного деда не упустить, он на вас смахивает.
Тут я того первого дедулю увидела.
— Эй, обманщик старый! Выживу, вернусь — из-под земли достану!
Погрозила ему кулаком. А дедуля смеётся, трясётся весь. Солдат-охранник тоже рассмеялся. Видать, сообразил наконец, в чём дело. Спрашивает:
— Рассказывай, что приключилось?
Выложила я ему всю правду-матку. Хохотал он долго, потом говорит:
— Водятся на земле такие добряки-шутники... С намеченного пути тебя не свернуть.
Так я в военном эшелоне до фронта добралась. Поначалу ничего не умела. Научили раненым повязки накладывать, кровотечение останавливать. Работа пошла. Откуда сила бралась — сама не знаю. Поднимешь взрослого мужика, тащишь его в безопасное место. Бойцы первое время надо мной посмеивались: вес бараний, да и то смотря какой баран.
Были ужасы страшные, были и шутки. Домой вернулась живая. Израненная, контуженная, два ранения получила. Мама моя родная радости не помнила, прижала меня к сердцу. Сколько пережила бедная!
— Ты у меня теперь взрослая совсем, — шептала она, обнимая. — Красивая такая. Военная форма тебе к лицу.
Плакала она...
Девятнадцать мне было.
Замуж я потом вышла, детей родила, внуков дождалась. Ради такого счастья стоило из дому бежать, на перекладных по стране ехать...
★ ★ ★
ПАМЯТЬ ЖИВА, ПОКА ПОМНЯТ ЖИВЫЕ...
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!
~~~
Ваше внимание — уже большая поддержка. Но если захотите помочь чуть больше — нажмите «Поддержать» в канале или под статьёй. От души спасибо каждому!