Кирин плюхнулся на скамейку возле своего дяди. Дядя Антон кормил птиц. Его пальцы, некогда музыкантские, а теперь неверные и тяжёлые, с трудом выуживали из пакета семечки и бросали их на мостовую набережной, где шумела нетерпеливая стая.
– Ты хотел поговорить? – спросил Кирин, откидываясь на спинку скамейки.
– Поздравить, – после паузы ответил дядя. – Двадцать шесть лет – хороший возраст.
– День рождения был на той неделе, – иронично заметил Кирин и, ловко поймав зубами подкинутую сигарету, закурил.
– Я слушал твою последнюю песню, – сообщил дядя и неуклюже подкинул птицам семечек. – Мне понравилось.
Воцарилось молчание. Неприятный октябрьский ветер зашуршал высохшими листьями. Жизни дяди и племянника, такие похожие в целом – музыка, мечты и бунтарский дух, — расходились в существенном: для Антона это было пройденным и забытым прошлым, а для Кирина притягательным и жгучим настоящим.
– Знаешь, в твоём возрасте я тоже думал, что изменю мир, – наконец заговорил дядя и покосился на племянника. – Серьёзно. Что после моих песен люди исправятся, а небо и земля станут ближе.
– Возможно, ты был недалёк от истины, – безразлично согласился Кирин. – Я слушал. У тебя есть неплохие вещи, которые и сейчас звучат. Хотя слова уступают музыке. Уже тогда в тебе сидел математик.
– Но время, – продолжал дядя, – меняет многое. Сердца творцов остывают…
– О, прошу, не надо, – перебил Кирин. – Это твоё сердце остыло, а потом ты нацепил пиджак и засел за цифры, – он усмехнулся и стал рассматривать свои ногти. – И годы тут ни при чём. Я к двадцати шести годам сочинил и сыграл столько роскошного, что деды вроде тебя слушают и кивают. Откуда, скажи мне, я, ещё ничего не видевший, сумел проникнуть в самую суть душ поживших людей? Только дар, только талант свыше может такое объяснить. И он у меня есть. Ты об этом хотел поговорить?
– Я хочу, чтобы ты бросил своё дело.
Племянник пристально вгляделся в дядю.
– Ты шутишь?
– Нет, я совершенно серьёзно. Я хочу, чтобы ты бросил гитару, стихи, всё.
Кирин щелчком отстрелил окурок в урну и, сложив руки на груди, спросил:
– Это мама тебя подговорила?
– Нет, – сухо ответил дядя. – Что, если я скажу, что никакие твои мечты не сбудутся? От твоих песен мир не перевернётся, а жизнь продолжит идти своим чередом? Я понимаю, сейчас тебе в это сложно поверить, но ничего не изменится.
– Уже изменилось, дядя, уже! – возразил Кирин, но вдруг отвернулся, и его лицо накрыла тень сомнения.
Дядя высыпал на ладонь остатки семечек и бросил их птицам. Затем он достал из внутреннего кармана листок и протянул Кирину.
– Что это? – спросил тот, разворачивая.
– Пик творчества у музыкантов и поэтов наступает до 30, реже до 40 лет. На волне молодости. Ваша сила в неведении мира. Полезное заблуждение.
Кирин пробегал строчки с именами и датами, а дядя продолжал:
– Если бы вы знали о жизни столько, сколько знают состоявшиеся люди, то скорее превратились бы в хмурых лысых писателей, чем стали смельчаками-новаторами, вдохновлёнными эмоциями и поиском. Лермонтов, Пушкин, Есенин, Битлз, Меркьюри, Цой… Этот список можно продолжать бесконечно. Они написали лучшие свои творения до того, как столкнулись с реальностью. И ты знаешь, чем всё кончилось.
Последние слова дядя проговорил неторопливо и почти шёпотом. Птицы, оставшиеся без корма, застыли в растерянном молчании.
– Я нашёл его, – с гордостью сообщил дядя, откинувшись на спинку скамейки.
– Что? – переспросил Кирин, не отрывая взгляд от дат музыкантов-ровесников.
– Уравнение. Времени и таланта. Это было непросто, но материала в избытке. И знаешь, в чём трагедия? – тут дядя наклонился к Кирину. – У тебя есть талант.
Кирину стало не по себе. Он поднялся и от страха скомкал лист.
– Ты за этим меня звал?
– Я хочу тебя спасти.
Сердце Кирина забилось. Он осмотрелся, и взгляд его упал на растерянных птиц у его ног. Затем он в последний раз посмотрел на дядю и отшвырнул скомканный лист. Весело прикрикнув, Кирин рванул с места, взметнув за собой шумную, встревоженную стаю, оставляя дядю в одиночестве на ветреной набережной.