Сейчас январь и я иду по той же дорожке, по которой шёл полгода назад, примерно в эти же дни июля. На мне та же толстовка со словами «Издам вашу книгу» на спине – зимней куртки у меня нет, она осталась в той жизни, которая закончилась, когда я выпустил себе в голову самую мощную пулю, какая только бывает у умников – пулю уверенности в том, что жизнь окончена.
Две истории.
Первая – о русских старцах. Все мы знаем коронное обещание – жить долго и счастливо, умереть в один день. Для наших предков это не было просто красивыми свадебными словами. Даже я, сын конца двадцатого века, был знаком с парой стариков, взявшихся в один прекрасный день за руки и умерших в своей постели – вот так, рука в руке. Раньше это было нормой жизни. Смерть – это ведь единственная реальная норма жизни. Старик строил избу, рождал сына, сажал дерево, прощался с родными, смывал земное в бане, надевал белые одежды, ложился на полог и позволял себе умереть. Иногда перед этим похоронив бабку, иногда – вместе с нею, рука в руке.
Вторая – о смертной казни. Однажды в Америке приговорённому к электрическому стулу преступнику предложили заменить казнь безболезненной смертью в результате психологического эксперимента. Он очень боялся стула и сразу согласился. Человеку завязали глаза и объяснили, что на его руке сделают разрез и оттуда начнёт капать кровь. Постепенно кровь будет капать медленнее и медленнее, а когда капли стихнут – он спокойно и безболезненно умрёт. По руке полоснули деревянной линейкой, а рядом поставили капельницу с водой, в которой регулировали скорость капель. Когда капли прекратились, человек оказался мёртв. Медики констатировали смерть настолько естественную, что казнь была отменена в связи со смертью приговорённого. Процессуалисты всего мира и сейчас спорят – что это было, естественная смерть, убийство, самоубийство или, собственно, казнь.
В общем, по большому счёту, все мы немного самоубийцы. Иногда – много и даже слишком много. К счастью для нас, бессознательное сильнее сознания, и так просто выпилиться не получится – чтобы попасть на тот свет, нужно сперва хорошенько заплатить за этот, отработать программу, оставить след. Книгу написать, в конце-то концов.
В общем, я опять иду по этой дорожке. Сейчас дойду до заборчика, оглянусь и прочитаю вслух: «Институт мозга человека». Подумаю, что больницы сменились институтами, а значит из субъекта я стал объектом. У машины будет стоять батюшка с лохматым старым хасём, который, назвав меня добрым человеком, попросит немедленно отвезти их в Вольск. Я соглашусь, даже не посмотрев, где это.
Хотя, нет. В этот раз никакого батюшки не будет – я ведь сам отвёз его в прошлый раз за тридевять земель, у него там приход. А у меня приход здесь. Такой приход, что ни наркотиков не нужно, ни алкоголя, ни кальянного дыма. Приход в себя, как процесс, как рутинная задача, как своего рода миссия. Будто Хэмингуэй застрелился, а затем отставил ружьё «Винченто Бернарделли» в угол и привычно уселся писать оптимистичную повесть об очередном путешествии туда и обратно. Модель ружья, кстати, моментально переименовали в Bernardelli Hemingway. Ничего личного.
Меня ждёт такси – теперь у меня и машины своей нет, болеть стало неоправданно дорого. Ну или оправданно. Нужны ли вообще какие-то оправдания? Самоубийцам, говорят, путь в рай заказан. Батюшка, впрочем, был уверен в обратном. Рай ведь для грешников. К тому же Фома Аквинский писал, что самоубийство – грех, в котором нельзя покаяться. А если ты выжил, кайся на здоровье, сколько твоей душе угодно.
На томографии инсульт похож на взрыв. Взрыв мозга – не фигура речи, а пугающая реальность. Говорят, людям умственного труда из последствий выбираться легче, так как создание новых нейронных связей – часть профессии. Выходит, профессиональные инсультёры-суицидники. Ещё принято игнорировать последствия инсульта для когнитивных функций, и мой случай – бунт против мировой медицины. Полностью восстановиться удаётся не более, чем десяти процентам людей на земле. В России показатель ещё ниже. Дудки! Стать овощем всегда можно успеть. Хотелось бы подольше побыть фруктом.
