— Я твою машину брату отдала. Она тебе всё равно не нужна, ты же на метро ездишь.
Галина Петровна даже не подняла глаз от телевизора. Сидела в моём кресле, в моей гостиной, закинув ноги на пуфик, который я привезла из Икеи в прошлом году. Спокойно переключала каналы пультом, который я купила на прошлой неделе. Её тапочки — растоптанные, засаленные, с облезлым мехом — стояли прямо на моём любимом ковре, который я привезла из Турции два года назад. На экране шла какая-то передача про экстрасенсов — свекровь обожала такое. Верила каждому слову.
Я замерла в дверях с пакетами из супермаркета. Тяжёлые сумки оттягивали руки, но я их не чувствовала. Вообще ничего не чувствовала, кроме странного холода в районе солнечного сплетения. Кровь отхлынула от лица, и мне показалось, что пол под ногами качнулся. За окном сигналила машина, где-то лаяла собака, а у меня в голове была абсолютная, звенящая тишина.
— Простите, что? — мой голос прозвучал неестественно спокойно, будто кто-то другой говорил моими губами. Я даже не узнала себя.
— Машину, говорю, Валерику отдала. У него своя сломалась, а твоя стоит без дела. Жалко же. Ржавеет там на стоянке, пылью покрывается, а мальчику ездить не на чем. Ему же на работу надо добираться. — Она наконец соизволила повернуть голову и посмотрела на меня так, будто я спросила что-то совершенно очевидное. Будто речь шла о стакане воды или пакете молока, а не о моей машине, на которую я копила три года. Три бесконечных года.
Три года. Двести восемьдесят тысяч рублей. Каждая копейка — моя. Каждый рубль, отложенный с зарплаты бухгалтера в маленькой строительной фирме. Каждый отказ от новых туфель, от отпуска на море, от похода в ресторан с подругами. Каждый сэкономленный на обедах рубль. Всё ради этой машины. Ради свободы, которую она мне давала. Ради возможности уехать куда угодно и когда угодно.
— Галина Петровна, — я медленно поставила пакеты на пол, чувствуя, как дрожат колени, — эта машина принадлежит мне. Лично мне. Вы не имели права её никому отдавать.
— Ой, да ладно тебе! — она отмахнулась пухлой рукой, унизанной дешёвыми кольцами из ювелирного на распродаже, так небрежно, будто я была назойливой мухой. — Ты же видишь, мальчику надо. Кровиночке моей. А ты молодая, здоровая, ноги есть — на метро доедешь. Подумаешь, встанешь на полчаса раньше. Не переломишься. Мы в своё время вообще пешком ходили, и ничего, выжили.
Мальчику. Валерику сорок два года. Он «ищет себя» уже двадцать лет, перебиваясь случайными заработками и займами у мамочки. То бизнес открывал — прогорел за месяц. То в сетевой маркетинг подался — остался с долгами. То криптовалютой занимался — потерял все деньги. А мамочка всё платила, всё покрывала, всё прощала. То есть моя свекровь. То есть мы с Костей, потому что Галина Петровна живёт в нашей квартире уже три года и исправно получает от Кости деньги «на лечение» — хотя никаких болезней у неё отродясь не было. Разве что хроническая жадность и патологическая наглость. Это не лечится.
Я столько раз представляла себе этот момент. Момент, когда моё терпение лопнет. Думала, будет крик, слёзы, истерика. Думала, буду бросаться вещами и хлопать дверями. А оказалось — тишина. Страшная, звенящая тишина внутри. Будто что-то оборвалось. Будто натянутая до предела струна лопнула с еле слышным звоном.
— А Костя знает? — голос всё ещё спокойный. Удивительно спокойный. Даже слишком. Я сама себе удивлялась.
— Конечно, знает. Сам ключи Валерику и отдал. Сказал, что ты поймёшь. Ты же у нас понимающая, правда? Всё понимаешь, всё терпишь. — Галина Петровна ухмыльнулась, обнажив золотой зуб, который она вставила ещё в девяностых и считала признаком достатка. — Вот и поняла бы молча, как всегда. Чего шум поднимать?
Вот оно. Вот он, удар под дых. Мой муж отдал мою машину своему непутёвому брату. Даже не спросив меня. Даже не предупредив. Даже не позвонив. Просто взял и отдал. Как будто это была его машина. Как будто я — никто. Пустое место.
— Понятно, — сказала я и достала телефон из сумки. Руки не дрожали. Удивительно. Я думала, будут дрожать.
— Ты куда звонишь? — в голосе Галины Петровны впервые появилось что-то похожее на беспокойство. Она даже привстала с кресла, уронив пульт на диван.
— В полицию.
Я вышла замуж за Костю семь лет назад. Мне было двадцать пять, ему — тридцать. Казалось, что это судьба: познакомились на дне рождения общих друзей, он был таким внимательным, таким заботливым. Носил мне кофе в постель по выходным, дарил цветы просто так — без повода, просто потому что хотел. Слушал мои истории про работу с таким интересом, будто я рассказывала что-то невероятно важное. Смеялся над моими шутками. Держал за руку в кино. Целовал в макушку.
Я была счастлива. По-настоящему, безоговорочно счастлива.
Первый звоночек прозвенел на нашей свадьбе. Галина Петровна явилась в белом платье. В белом. На свадьбу собственного сына. С блестящей брошью на груди и укладкой, как у королевы. Весь вечер она ходила среди гостей и принимала комплименты, будто это была её свадьба, а не наша. Я тогда списала это на случайность, на плохой вкус, на что угодно. Не хотела видеть очевидного. Не хотела портить себе праздник.
Второй звоночек — через месяц после свадьбы. Костя отдал свекрови половину нашего семейного бюджета «на лечение». Какое лечение — непонятно. Галина Петровна была здоровее нас обоих вместе взятых. Я видела, как она таскает сумки с рынка — по двадцать килограммов в каждой руке. Как копает грядки на даче с утра до вечера. Как танцует на свадьбах родственников до трёх ночи.
— Мама болеет, — сказал тогда Костя виноватым голосом, глядя куда-то в сторону. — Ты же понимаешь?
Я понимала. Точнее, пыталась понять. Я же хорошая жена, правда? Хорошие жёны поддерживают своих мужей. Так нас учили с детства. Так говорила моя собственная мама. «Терпи, дочка. Стерпится — слюбится. Семью надо беречь».
Потом Галина Петровна переехала к нам «на время». «Всего на месяц, пока ремонт в её квартире». Время растянулось на три года. Ремонт давно закончился, но она не уезжала. Говорила, что ей одиноко. Что в своей квартире ей страшно. Что она хочет быть рядом с сыночком.
Она заняла нашу спальню — самую большую комнату с балконом и видом на парк. Мы с Костей переехали в маленькую, десятиметровую, где едва помещалась кровать и шкаф. Она решала, что мы будем есть на ужин — всегда борщ и котлеты, потому что «Костенька это любит с детства». Она контролировала, во сколько я прихожу домой — если позже восьми, начинались расспросы. Она комментировала мою одежду, мою причёску, мой макияж.
— Ты слишком ярко красишься. Приличные женщины так не делают. Только определённого сорта женщины так мажутся. Хочешь, чтобы на тебя мужики на улице заглядывались?
— Опять в брюках? Мужчины не любят, когда женщины одеваются, как мужчины. Вырядилась бы в платьице, может, Костенька почаще бы дома сидел. А то ходишь, как партизанка.
— Зачем тебе эта работа? Сидела бы дома, борщи варила. А то носишься, как савраска, а в доме беспорядок. Нормальные жёны дома сидят и мужа ждут.
А Костя молчал. Всегда молчал. Отводил глаза и бормотал: «Ну, мама, ну перестань...» И всё. Больше ничего. Никогда не заступался. Никогда не говорил ей, что она неправа. Будто я была не его женой, а посторонним человеком, случайно оказавшимся в этом доме.
Я терпела. Терпела, потому что любила его — или думала, что любила. Терпела, потому что верила, что однажды он наберётся смелости и поставит маму на место. Терпела, потому что мне казалось — это моя семья, и я должна её сохранить любой ценой. Терпела, потому что боялась остаться одна. Боялась, что меня осудят. Боялась быть «той самой разведёнкой».
А потом я перестала бояться.
Машину я купила на свои деньги. На те самые деньги, которые откладывала с каждой зарплаты в течение трёх лет. Костя не вложил в неё ни копейки — всё уходило маме «на лечение», Валерику «на бизнес», на какие-то бесконечные нужды его семьи. Я специально открыла отдельный счёт в другом банке, на который переводила по пять-семь тысяч каждый месяц. Тайком, по дороге на работу, через банкомат. Чтобы свекровь не знала. Она бы и эти деньги попыталась забрать — «для общего блага», конечно.
Оформила машину на себя. В ПТС стоит моё имя, и только моё. Я помню, как сидела в ГИБДД с документами, как расписывалась в договоре купли-продажи, как впервые в жизни почувствовала, что у меня есть что-то по-настоящему своё. Что-то, что никто не может отнять. Моя маленькая победа над этим безумием. Мой личный островок свободы.
Это была не просто машина. Это была моя свобода. Моя независимость. Доказательство того, что я — не приложение к семье мужа, а самостоятельный человек. Человек с правами и собственностью.
И вот сейчас Галина Петровна сидит передо мной, ковыряет в зубах и говорит, что отдала мою свободу своему великовозрастному сыночку, потому что «ему надо».
— Алло, полиция? Я хочу подать заявление об угоне автомобиля.
— Ты что делаешь?! — Галина Петровна вскочила с кресла так резко, что пульт улетел на пол и с грохотом врезался в ножку журнального столика. Батарейки выкатились и закатились под диван. — Ты с ума сошла?! Это же семья! Какая полиция?! Люди же засмеют!
— Семья? — я посмотрела на неё так, как смотрела все эти семь лет: сквозь пелену терпения и ложного понимания. Только теперь пелена растаяла. — Семья — это когда люди уважают друг друга. Семья — это когда спрашивают разрешения, прежде чем распоряжаться чужими вещами. А то, что делаете вы — это воровство. Самое обыкновенное воровство. Статья Уголовного кодекса.
— Да какое воровство?! Совсем уже! Валера — родной брат твоего мужа! Не чужой человек с улицы!
— Он мне никто. И машина ему не принадлежит. Как и вам, кстати. Ни одного рубля вы в неё не вложили.
Оператор на другом конце линии попросил продиктовать данные автомобиля. Я назвала марку, модель, государственный номер, цвет, год выпуска. Голос не дрожал. Руки тоже. Внутри было холодно и пусто, как в морозильной камере. Но это была хорошая пустота. Чистая.
Галина Петровна металась по комнате, как курица с отрубленной головой, хватаясь то за сердце, то за голову, то за телефон.
— Да ты понимаешь, что будет?! Его же посадят! Мальчика моего посадят! Сыночка! Ты этого добиваешься?! Ты специально, да?!
— Вашего мальчика? Напомню, ему сорок два года. В этом возрасте люди обычно уже понимают, что нельзя ездить на чужих машинах без разрешения. И даже без действующих прав, судя по тому, что я знаю о Валерике.
— Костя! — заорала она так, что у меня заложило уши, а соседи сверху, наверное, подпрыгнули. — Костя, сделай что-нибудь! Твоя ненормальная жена в полицию звонит! На родного брата!
Костя появился из спальни. Сонный, растрёпанный, в мятой футболке с дыркой на плече. Он спал. В четыре часа дня в субботу он спал. Пока его мать распоряжалась моим имуществом, он преспокойно дрых. Посмотрел на мать, на меня, на телефон в моей руке.
— Что происходит? — спросил он, почёсывая небритый подбородок.
— Твоя жена сошла с ума! Она в полицию звонит! На Валерика! На твоего родного брата!
Костя перевёл взгляд на меня. В его глазах я увидела растерянность. Страх. И что-то ещё — что-то, чего раньше не замечала. Надежду. Надежду на то, что я сейчас положу трубку и скажу: «Ладно, ладно, я пошутила». Надежду на то, что всё останется как прежде: он будет отдавать маме деньги, мама будет распоряжаться нашей жизнью, а я буду терпеть. Как всегда. Как все эти семь лет.
Я не положила трубку.
— Да, я хочу подать заявление. Мой автомобиль был передан третьему лицу без моего согласия. Человек, управляющий им сейчас, не имеет на это никаких прав — ни доверенности, ни вписки в страховку. Да, я готова приехать в отделение и написать заявление. Адрес назову.
Полицейские приехали через двадцать минут. Два молодых сержанта в форме, с папками и бланками, пахнущие кофе и сигаретами. Я показала им документы на машину, объяснила ситуацию. Один из них — со светлыми усами и усталыми глазами человека, который видел слишком много семейных драм — посмотрел на меня с плохо скрываемым сочувствием.
— То есть ваша свекровь взяла ключи от вашего личного автомобиля и передала их своему сыну?
— Совершенно верно.
— И ваш муж при этом присутствовал?
— По словам свекрови — да. Он якобы сам отдал ключи. Хотя это моя машина, и он не имел на это права.
Сержант переглянулся со своим напарником. Оба синхронно вздохнули — так вздыхают люди, которые слышат одну и ту же историю в сотый раз. Похоже, такие дела для них не были редкостью.
— Вам нужно проехать с нами в отделение. Написать заявление, дать показания. Автомобиль мы объявим в розыск. Найдём быстро, не волнуйтесь — камеры на каждом углу.
— Подождите! — Галина Петровна вцепилась в мою руку с неожиданной силой. Её ногти — нарощенные, с облупившимся красным лаком — впились в кожу. — Подождите, я сейчас Валере позвоню! Он всё вернёт! Это недоразумение! Мы же семья! Свои люди!
Я аккуратно отцепила её пальцы от своего предплечья, один за другим. На коже остались красные полумесяцы.
— Позвоните. Скажите ему, чтобы вёз машину в отделение полиции. Прямо сейчас. Иначе его задержат на первом же посту. И тогда будет хуже.
В полицейской машине я смотрела в окно на проплывающие мимо дома, деревья, прохожих и думала о том, как странно устроена жизнь. Семь лет я боялась обидеть свекровь. Семь лет я боялась поссорить мужа с матерью. Семь лет я была хорошей женой, хорошей невесткой, хорошим человеком. Удобным человеком.
А потом хороший человек в одну секунду превратился в монстра. Потому что осмелился сказать «нет». Потому что осмелился защитить своё. Потому что впервые за семь лет подумал о себе.
В отделении было шумно и пахло кофе из автомата, смешанным с запахом казённой мебели. Кто-то ругался в коридоре, звонили телефоны, шуршали бумаги. Меня провели в кабинет следователя — женщины лет сорока пяти, уставшей, но доброжелательной. Седая прядь в тёмных волосах, очки на кончике носа, стопка бумаг на столе. На стене — календарь с котятами и плакат о правилах поведения при задержании.
Она выслушала мою историю, задала несколько уточняющих вопросов, иногда качая головой.
— Значит, машина оформлена только на вас?
— Да. Вот ПТС, вот свидетельство о регистрации, вот договор купли-продажи.
— Муж в документах не фигурирует?
— Нет. Машину я покупала на свои личные сбережения, со своего личного счёта. Он никакого участия не принимал.
— Ясно. — Следователь сделала несколько пометок в блокноте. — Вашего родственника мы уже задержали. Машину он вёл по Кольцевой в сторону области, когда его остановили на посту.
— Задержали?
— Да. Он управлял транспортным средством, на которое у него нет никаких прав. Ни доверенности, ни страховки. Плюс водительское удостоверение у него просрочено уже два года. Сейчас его оформляют.
Я кивнула. Внутри было пусто и тихо. Никакой радости, никакого торжества. Просто — пустота. И какое-то странное облегчение, будто тяжёлый камень упал с груди.
— Ваша свекровь тоже здесь, — добавила следователь, снимая очки и потирая переносицу. — Требует вас видеть. Говорит, что это всё ужасная ошибка и вы не понимаете, что делаете.
— Я прекрасно понимаю, что делаю. Я защищаю своё имущество от самоуправства.
Следователь едва заметно улыбнулась — видимо, ей понравился ответ.
— Знаете, у нас таких дел каждую неделю по несколько штук. Родственники почему-то искренне верят, что «своим» можно всё. Берут вещи без спроса, распоряжаются чужими деньгами, живут в чужих квартирах. А потом удивляются, когда закон думает иначе.
Галину Петровну я увидела в коридоре. Она сидела на казённой лавочке — жёсткой, деревянной, отполированной тысячами сидевших на ней людей. Постаревшая лет на десять за последние два часа. Макияж потёк чёрными дорожками по щекам, волосы растрепались, золотой зуб уже не блестел так нагло. Рядом топтался Костя, бледный и потный, с пятнами пота под мышками.
Когда я вышла из кабинета следователя, свекровь вскочила.
— Ну что?! Заберёшь заявление?!
— Нет.
— Как — нет?! Ты понимаешь, что это будет?! У Валерика судимость будет! На всю жизнь пятно! Никуда не устроится!
— Я понимаю.
— Да он же нечаянно! Я ему сказала, что ты разрешила! Он не знал! Он думал, что всё законно!
— Он взрослый человек. Он мог позвонить мне и спросить. Он этого не сделал. Потому что знал, что я не разрешу. Потому что ему было удобнее не спрашивать.
Галина Петровна зашлась в истерике. Слёзы, сопли, причитания на всё отделение. «Как ты могла! После всего, что я для тебя сделала! Змея подколодная! Разлучница! Я тебя в дом пустила, а ты!..» Все эти семь лет она использовала слёзы как оружие, и это работало. На Костю — точно. Он сразу начинал суетиться, извиняться, обещать, бегать за водой и валерьянкой.
Но не на меня. Больше не на меня.
— Костя! — взвыла она. — Костя, скажи ей! Скажи, чтобы прекратила это безобразие! Ты же муж! Ты глава семьи!
Костя посмотрел на меня. Потом на мать. Потом снова на меня. Я видела, как он разрывается. Видела, как в нём борются мальчик, который всю жизнь слушался маму и боялся её огорчить, и мужчина, который понимает, что его жена права.
— Даша... — начал он жалобно.
— Нет, — сказала я. — Даже не начинай.
— Но это же мама... Она не со зла... Она же хотела как лучше...
— Твоя мама распорядилась моей собственностью без моего ведома. Твой брат управлял моим автомобилем без моего разрешения и без действующих прав. Это незаконно. И точка. Никакие «хотела как лучше» тут не работают.
— Но ведь можно как-то договориться... Может, ты заберёшь заявление, а Валера... ну, извинится? Купит тебе цветы?
— Договориться? — я почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее. Злость. Настоящая злость, которую я давила в себе семь лет. — А когда твоя мама отдала мою машину — она со мной договаривалась? Когда она переехала в нашу квартиру на три года — она со мной договаривалась? Когда она тратила наши деньги на своё «лечение» — она со мной договаривалась? Когда она решала, что мне носить и как краситься — она со мной договаривалась?
Костя молчал. Как всегда. Как все эти семь лет.
— Ты всегда молчишь, — продолжила я. — Семь лет ты молчишь. Семь лет ты стоишь и смотришь, как твоя мать вытирает об меня ноги. И ни разу — ни разу! — ты не сказал ей, что она неправа. Ни разу ты не встал на мою сторону. Ни разу не защитил.
— Да как ты смеешь! — взвилась Галина Петровна, брызгая слюной. — Я его мать! Я его родила! Я его вырастила! Ночи не спала!
— Вы его мать. Но я — его жена. Или была ею. И это мой дом, моя машина, моя жизнь. И я больше не позволю вам командовать.
Я повернулась и пошла к выходу, мимо лавок, мимо переполненных урн, мимо плакатов с телефонами доверия.
— Дарья! — крикнул Костя мне в спину. — Куда ты?
— Домой. Собирать вещи твоей мамы. Ей три дня на то, чтобы найти другое жильё. Время пошло.
— Ты не посмеешь! — это уже Галина Петровна, с перекошенным от злости лицом, некрасивым и жалким.
— Посмею. Квартира, кстати, тоже моя. Забыла сказать? Я её купила до брака. На деньги, которые мне оставила бабушка. В нашем брачном договоре это прописано чёрным по белому. Советую перечитать, если не верите.
Лицо Галины Петровны было бесценным. Рот открылся, глаза округлились, руки опустились. Оказывается, за три года жизни в моей квартире она так и не удосужилась узнать, кому эта квартира принадлежит. Просто вселилась — и решила, что так будет всегда. Что я буду терпеть вечно.
Следующие три дня были адом. Но это был мой ад, и я была в нём хозяйкой.
Галина Петровна рыдала, угрожала, проклинала. Называла меня змеёй, кукушкой, бездушной тварью, ведьмой, хапугой. Грозилась порчу навести, проклясть до седьмого колена, рассказать всем знакомым, какая я ужасная. Звонила каким-то родственникам, которые звонили мне и пытались «вразумить». Костя метался между нами, как челнок, пытаясь примирить непримиримое.
А я просто делала то, что должна была сделать много лет назад.
Собрала вещи свекрови в чемоданы. Аккуратно, чтобы ничего не помялось — я ведь не варвар. Позвонила в такси — большое, чтобы всё поместилось. Вынесла чемоданы на лестничную площадку. Сменила замки на входной двери — вызвала мастера, он всё сделал за час. Новые ключи — блестящие, с красным брелоком — лежали в моём кармане. Только в моём.
— Ты ещё пожалеешь! — кричала Галина Петровна, стоя у подъезда с чемоданами. Дождь моросил, но она даже не пыталась укрыться под козырьком — слишком была занята проклятиями. — Одна останешься! Ни мужа, ни детей! Кукушка бездушная! Бог тебя накажет! Всё тебе вернётся!
Я смотрела на неё из окна третьего этажа и ничего не чувствовала. Совсем ничего. Ни жалости, ни злости, ни торжества. Только усталость. И облегчение. Огромное, бесконечное облегчение.
Костя уехал вместе с ней. Не попрощавшись, не извинившись, не попытавшись даже поговорить. Просто сел в такси и уехал. К маме. Как всегда. Как всю жизнь. Маменькин сынок до гробовой доски.
Валерику дали условный срок. Неправомерное завладение транспортным средством без цели хищения — статья 166 УК РФ. Судья учёл, что он ранее не привлекался, что машина была возвращена в целости и сохранности, и ограничился испытательным сроком. Два года условно с обязательной явкой на регистрацию. Но запись в базе данных осталась. И пятно на репутации — тоже. Теперь ему будет сложнее устроиться на работу, получить кредит, выехать за границу. Впрочем, он и раньше этим особо не занимался.
Машину мне вернули в тот же день. Целую, невредимую, с полным баком бензина. Валерик, видимо, собирался ехать далеко. Может, к друзьям за город. Может, на рыбалку на какое-нибудь озеро. А может, просто кататься — на халяву-то почему бы и нет?
Я села за руль и просто поехала. Без цели, без маршрута. По вечерней Москве, мимо светящихся витрин и рекламных щитов, мимо спешащих людей и стоящих в пробках машин. Просто чтобы почувствовать, как это — быть свободной.
Оказалось, это прекрасно. Самое прекрасное чувство на свете.
Развод занял три месяца. Костя не сопротивлялся — то ли понял, что не стоит связываться, то ли мама запретила тратить деньги на адвокатов. На заседания он приходил с опущенной головой, небритый, в мятой рубашке. На вопросы судьи отвечал односложно.
Квартира осталась мне — это было прописано в брачном договоре. Машина — мне. Всё, что я заработала за эти годы — мне. Брачный договор, который Костя когда-то подписал не глядя, «потому что мама сказала, что это формальность, все так делают», сработал как часы. Спасибо, Галина Петровна, за этот совет.
— Ну ты и змея, — сказал он на последнем заседании суда, глядя на меня с какой-то детской обидой. Будто я отняла у него любимую игрушку.
— Может быть. Но это живая змея с собственной норой. А не коврик у чужих дверей.
Он не понял. Я не ожидала, что он поймёт. Он так и не научился думать своей головой. И, наверное, уже не научится.
Галина Петровна в итоге переехала к Валерику. Тот снимал однушку на окраине города — обшарпанную, с облезлыми обоями, с видом на мусорные баки и промзону. И теперь они живут там втроём: великовозрастный сыночек, его обожающая маменька и мой бывший муж. В одной комнате. Все вместе. Как они и хотели. Говорят, они до сих пор рассказывают всем знакомым, какой я была ужасной женой и невесткой. Что я их обобрала, выставила на улицу, посадила невинного Валерика.
Мне всё равно.
Я научилась ставить границы. Научилась говорить «нет» без чувства вины. Научилась защищать своё — не потому что я жадная или злая, а потому что моё — это моё. Я имею право на свою жизнь. На свои вещи. На своё пространство.
Недавно познакомилась с новым человеком. Сергеем. Он стоматолог, живёт сам в уютной двушке, с мамой созванивается раз в неделю по телефону и видится раз в месяц на семейных обедах. Когда я рассказала ему свою историю, он только покачал головой.
— Как ты это терпела столько лет?
— Сама не знаю, — честно ответила я. — Видимо, думала, что так и должно быть. Что это нормально. Что все так живут.
— Ты же понимаешь, что это ненормально?
— Теперь понимаю. Теперь — да.
Он взял меня за руку. Просто за руку — ничего особенного. Но в этот момент я почувствовала то, чего не чувствовала очень давно. Покой. Не потому что рядом был он. А потому что рядом была я. Настоящая я, которая больше не боится быть собой. Которая больше не извиняется за своё существование.
Недавно позвонила бывшая подруга — общая знакомая, которая дружила и со мной, и с семьёй Кости.
— Слышала новости? У Галины Петровны давление скачет, голова постоянно болит, врачи руками разводят. Валерик кредитов набрал на очередной «бизнес», платить нечем, коллекторы названивают каждый день. А Костя так и не женился, живёт с ними третьим, готовит на всех и убирает за всеми. Ходит, как тень. Хотели тебе передать, что они тебя прощают. Говорят, если ты извинишься и вернёшься, может, примут обратно.
Я рассмеялась. Громко, от души — впервые за долгое время. Смеялась так, что слёзы потекли.
— Они меня прощают? Серьёзно? Они?!
— Ну да. Галина Петровна сказала, что готова забыть обиды, если ты осознаешь свои ошибки и попросишь прощения...
Я положила трубку, не дослушав. Вышла на балкон с чашкой кофе — настоящего, свежесваренного, с корицей. Посмотрела вниз, на двор, где стояла моя машина. Чистая, блестящая после мойки. Моя. Только моя.
Знаете, что я поняла за эти месяцы?
Лучше быть плохой невесткой, чем хорошим ковриком. Лучше быть змеёй, чем жертвой. Лучше остаться одной, чем с теми, кто не видит в тебе человека.
И ещё одно. Самое важное.
Моя машина. Моя квартира. Моя жизнь.
Моя.
И никто — слышите? — никто больше не решит за меня, кому это всё достанется. Потому что это решаю только я.
И это — лучшее чувство в мире.