Ключ в замке повернулся с тихим, масляным щелчком — таким, каким он щёлкал только когда я была одна. Я замерла на пороге, слушая гулкую тишину трёхкомнатной квартиры. Не «нашей». Теперь — моей. И в этой тишине, густой, как сироп, всё ещё висело эхо того голоса. Громкого, командного, прошивающего стены.
— Пустое место!
От этих слов щека горела до сих пор. Не от пощёчины — та была всего лишь шлепком мясистой ладони. От слов. Они впились в кожу как чернила, которые не вывести. Я провела пальцами по лицу, будто стирая невидимую грязь, и переступила порог.
В прихожей пахло старым паркетом, воском и тмином — запах Виолетты Петровны. Запах, который она считала признаком аристократизма. Я повесила пальто на вешалку, свою вешалку, и взгляд упал на узкую щель под дверью в её… нет, в ту комнату. Там был свет. Значит, она дома. Сидит в своём кресле-корыте с высокими подлокотниками, обшитом выцветшим гобеленом, и, наверное, вяжет. Или разглядывает марки в своём альбоме. Ждёт.
Я не стала надевать тапочки. Прошла босиком по холодному паркету в кухню, открыла холодильник. Белый свет выхватил из темноты баночку с огурцами, пачку масла, упаковку докторской. И на верхней полке, за банкой с гречкой, — пачку «Малыша». Желтую, с улыбающимся младенцем. Мою тайную слабость.
Я вытащила пачку, отломила квадратик песочного теста с жирным слоем повидла внутри и засунула в рот. Сладко, приторно, по-детски. Я стояла у холодильника, жуя, и смотрела в чёрный квадрат окна, где отражалась моя тень. Тридцать восемь лет. Картограф Полина Сергеевна Логинова. Женщина, которая может с закрытыми глазами начертить план всей этой квартиры, включая вентиляционные шахты и места, где паркет скрипит громче всего. И которая только что украдкой ела детское печенье, потому что внутри всё было сжато в тугой, болезненный комок.
— Полина? Ты это? — из-за стены донёсся голос. Не крик, а именно что громкий шёпот, предназначенный для того, чтобы его услышали через две закрытые двери. Командный шёпот.
Я проглотила крошки.
— Я, Виолетта Петровна.
— Заходи. Надо поговорить.
Надо поговорить. Это всегда означало «я буду говорить, а ты — слушать и соглашаться». Я положила пачку на место, закрыла холодильник. Взяла со стола свой блокнот в твёрдой чёрной обложке — не дневник, а рабочую тетрадь, куда я записывала идеи по проектам. И пошла.
Дверь в её комнату была приоткрыта. Я вошла, и запах усилился: тмин, нафталин от шерстяных ковров, пыль старых бумаг. Виолетта Петровна сидела в своём тронном кресле. На столе перед ней, под зелёным светом настольной лампы с бронзовым абажуром, лежала книга в кожаном переплёте с золотым тиснением. Её последняя работа. Переплётчица эксклюзивных изданий. Ремесло, которое она возводила в ранг высокого искусства и которое давало ей право смотреть на всех свысока. Особенно на меня, «чертёжницу», как она называла мою профессию.
— Садись, — она не подняла на меня глаз, проводя пальцем по корешку книги, проверяя гладкость. На ней был тёмно-синий шерстяной кардиган, застёгнутый на все пуговицы, несмотря на тепло в комнате. Серебряные волосы убраны в жёсткую, идеальную шишку. Взгляд холодный, оценивающий, как у реставратора, который изучает повреждённый экспонат.
Я села на край жёсткого дивана у стены, положила блокнот на колени. Ждала.
— Сегодня ко мне заходила Людмила Аркадьевна, — начала Виолетта Петровна, наконец оторвав взгляд от книги. Людмила Аркадьевна — иконописец, её подруга, такая же «хранительница традиций». — Мы обсуждали наше участие в выставке «Ремёсла старого города». Мне нужна эта комната.
Я моргнула.
— Для выставки?
— Не тупи, Полина. Для работы. Для приёма гостей. Для жизни, в конце концов. Ты же понимаешь, что это пространство… — она обвела рукой комнату с высоким потолком и двумя огромными окнами, — оно не для того, чтобы просто спать. Здесь должна быть атмосфера. А ты… ты ходишь тут как тень. Не шумишь, не споришь. Даже телевизор не смотришь. Какая от тебя польза для этого места?
Я сжала блокнот. Расчётливая, но турист-походник, притворяющаяся тихой мышкой. Внутри закипала чёрная, густая ярость. Но снаружи я только тихонько вздохнула.
— Виолетта Петровна, это общая квартира. У меня тоже есть право…
— Какое право? — её голос резко стал громче, хотя она не повышала тона. Просто включила ту самую «командную» частоту. — Ты здесь живешь всего пять лет. Пять! Я в этой квартире тридцать пять. Я здесь пережила похороны мужа, провожала сына в армию, принимала важных гостей. Ты — временное явление. Пришла и уйдёшь. А место должно оставаться.
Место. Слово прозвучало как приговор.
— Я не временное явление, — сказала я тихо, но чётко. — Я жена вашего сына.
— Жена? — она икнула коротким, сухим смешком. — Бумажка в загсе. Сережа уехал в командировку на полгода, и что? Он звонит тебе? Пишет? Нет. Он мой сын. Он знает, где его корни. А ты… ты как этот твой пустой холст. Ничего своего. Ни истории, ни стиля. Пустота. И зачем занимать место, которое может служить чему-то прекрасному?
Она указала на книгу. На полки, заставленные томами в дорогих переплётах, на коллекцию марок в рамках, на вышивку, которую, по её словам, сделала её прабабка. Всё это было её «историей». Её «стилем». Мои чертежи, мои карты в тонких папках в углу нашей с Сергеем спальни были для неё мусором.
Я поднялась.
— Я пойду.
— Полина. Постой. — Она тоже встала, подошла ко мне ближе. От неё пахло духами «Красная Москва» и тмином. — Я не хочу ссориться. Я предлагаю разумный компромисс. Ты переезжаешь в маленькую комнату. В ту, что была кабинетом у Аркадия Семёновича. Там уютно. А это пространство станет моей мастерской и гостиной. Для нашего круга. Для людей, которые что-то понимают в прекрасном. Ты же хочешь, чтобы у Сергея была правильная среда? Чтобы он возвращался в дом, где царит культура, а не… тишина?
Это был ультиматум, завёрнутый в бархат. «Правильная среда» против моей «тишины». Я посмотрела на её лицо: на губы, поджатые в тонкую ниточку удовлетворения, на холодные, уверенные глаза. Она была так уверена в своей победе. В том, что я, тихая, безропотная Полина, соглашусь. Как всегда.
И тогда я совершила ошибку. Я сказала правду.
— Нет, Виолетта Петровна. Я не хочу. Я остаюсь в своей комнате. А эта комната… она по документам часть общей площади. Не ваша личная мастерская.
На её лице что-то дрогнуло. Уверенность сменилась искренним, животным недоумением. Как будто стул под ней вдруг заговорил и отказался её держать.
— Что? — выдохнула она.
— Я изучила документы. Техпаспорт БТИ. История приватизации. Комната никогда не была изолированной. Это просто часть трёхкомнатной квартиры.
— Ты… ты что, полезла в мои бумаги? — её голос стал шипящим.
— Не в ваши. В общие. Это моё право как совладельца.
— Совладельца? — она выпалила слово, как плевок. — Какой ты совладелец? Ты никто! Ты пустое место в жизни моего сына и в этом доме!
И она занесла руку.
Всё произошло медленно, как в плохом сновидении. Я видела, как её ладонь, широкую, с короткими пальцами и обручальным кольцом, которое не снималось со смерти мужа, описывает дугу. Видела, как её глаза горят не яростью, а… торжеством. Да, торжеством. Она не просто хотела ударить меня. Она хотела поставить точку. Утвердить свою власть. На физическом уровне.
Щелчок. Негромкий, но отчётливый. Прямо перед тем, как ладонь врезалась мне в щёку.
Я не отпрянула. Приняла удар. Он был несильным, скорее оскорбительным, чем болезненным. Я стояла и смотрела ей в глаза. В её взгляде мелькнула тень сомнения — почему я не заплакала, не убежала?
— Вот, — прошипела она, опуская руку. — Чтобы знала своё место. Пустое место.
Я повернулась и вышла. Не побежала. Просто вышла, закрыв за собой дверь. В ушах гудело. На щеке горело. Но в голове, холодной и ясной, как чертёжная калька, уже складывался план. Тот самый, расчётливый.
Она совершила свою ошибку. Не из-за пощёчины. А из-за свидетелей. Потому что сегодня, как она сама сказала, к ней заходила Людмила Аркадьевна. И ещё одна подруга, филателистка. И пока я стояла на кухне, жуя своё печенье, я слышала из-за стены сдержанный смех и этот громкий шёпот, рассказывающий что-то увлекательное. Она хвасталась. Всегда хвасталась перед «своими». И сегодняшний «разговор» со мной, скорее всего, был частью программы. Спектаклем для почтенной публики.
Я прошла в нашу с Сергеем спальню. Сейчас она была только моей. Сегодня пришло короткое сообщение: «Полин, задерживаюсь. Проект. Не скучай.» Он всегда задерживался. Сначала по работе. Потом… неважно. Я села за стол, открыла ноутбук. И подключила внешнее устройство.
Неделю назад, после очередного «разговора», где Виолетта Петровна в красках описала, как «невестке пора бы задуматься о своём будущем где-нибудь подальше», я купила маленький, тонкий как бритва диктофон. Не из паранойи. Из расчёта. Я знала её слабость — потребность в одобрении своего круга. Значит, она будет говорить. И не просто говорить, а откровенничать, чтобы блеснуть, чтобы показать свою власть.
Я вставила его в рамку со старой, потёртой картой окрестностей нашего города, картой моего детства. Повесила эту рамку в столовой, на самом видном месте, на общей территории. Место, где она всегда вела свои самые важные разговоры с гостями. Место, которое она считала своей территорией. И где она никогда не заподозрит подвоха.
Теперь я нажала кнопку воспроизведения на ноутбуке. Зашуршали помехи, потом послышались голоса. Чайные ложки, звякающие о фарфор. Голос Людмилы Аркадьевны: «…а ты уверена, что она согласится? Выглядит тихоней, но взгляд…» И голос Виолетты Петровны, насыщенный, сочный, полный сознания своей правоты:
— О, Людочка, ты не знаешь этих современных. Они как пластилин. Надо просто надавить. Тихоня? Да она просто безответная. У неё даже своего ничего нет. Работа какая-то… бумажки чертит. Сережа, между нами, уже охладел. Полгода как нет. Она держится только за эту квартиру. Но и тут её ждёт сюрприз.
— Какой? — просил другой, более молодой голос. Подруга-филателистка.
— Документы, милочка. Документы — великая вещь. Я ещё при первом муже, Аркадии Семёновиче, который был юристом, научилась их читать. И знаешь что? Та комната, где она сейчас сидит, моя. По всем бумагам. Точнее, она была кабинетом мужа, а после… стала моей мастерской. А та перегородка — так, ширма. Юридически — это моя изолированная комната. Я просто позволяла им там жить, из милосердия. А теперь хватит. Надо готовить помещение для выставки. Для гостей. Для достойных людей.
— И что ты сделаешь?
— Начну с воспитания, — сказал голос Виолетты Петровны с ледяной убеждённостью. — Надо сразу показать, кто здесь хозяйка. Чтобы даже мысли не было перечить. Иногда одной крепкой беседы достаточно. А если нет… ну, я знаю, как заставить человека почувствовать себя ненужным. Пустым местом. И чтобы это место захотелось освободить.
Потом были смешки, одобрительные возгласы. Потом — звук моих шагов из кухни. И её зов: «Полина? Ты это? Заходи. Надо поговорить.»
Я остановила запись. Сидела в тишине. Сердце стучало ровно, мерно, как метроном. Не было обиды. Не было даже злости. Был холодный, кристальный расчёт. Она сама дала мне всё. Не только признание в намерении выжить меня. Не только ложь о документах. А главное — аудиодоказательство её планов. И её голос, произносящий ту самую фразу: «пустое место».
Я скопировала файл в три разных облачных хранилища. Пароли записала в блокнот, но не в тот, чёрный, а в старый, потрёпанный дневник для походов, который лежал на полке под стопкой топографических карт. Потом отправила копию на почту своему старому знакомому, адвокату, с кратким пояснением: «Архив. Пока не трогать.»
Потом я встала, подошла к окну. Напротив, в таком же старом доме, горели окна. Жизнь. А здесь, в этой квартире-крепости, шла своя, тихая война.
Препятствие было очевидным. Я не могла просто взять и выгнать её. Она была прописана здесь с незапамятных времен. Запутанная история приватизации, когда часть квартиры была приватизирована её покойным мужем, а часть — нет, создавала юридический лабиринт. Суды по таким делам тянутся годами. Нужен был чёткий, неоспоримый козырь. И ход, который обойдет её ложь о «своей изолированной комнате».
Мой источник силы лежал передо мной на столе. Не диктофон. А папка с копиями технических паспортов БТИ, кадастровыми выписками и моими собственными заметками, сделанными мелким, убористым почерком. Профессиональный навык. Я не просто «чертила бумажки». Я была картографом. Я умела читать историю в линиях, видеть, где старые границы наложились на новые, находить «швы» в документах, как геолог находит разломы в породе.
И я уже нашла один такой «шов». В техническом паспорте, выданном десять лет назад, после перепланировки, которую инициировал ещё Аркадий Семёнович, чтобы сделать из гостиной комнату для гостей, была одна интересная деталь. Перегородка, которую возвели, действительно была капитальной. Но в графе «Изолированные комнаты» по-прежнему значилось: «Три». Не четыре. Потому что для признания комнаты изолированной нужен был не только капитальный простенок, но и отдельный вход с лестничной клетки, или, как минимум, юридическое оформление изменения конфигурации объекта. Этого сделано не было. Юридически комната Виолетты Петровны была частью нашей с Сергеем доли в общей площади. Просто мы, по доброй воле, выделили ей в пользование эту часть.
Она солгала своим подругам. И, возможно, начала верить в эту ложь сама.
Но одного этого было мало. Нужно было доказать, что её действия носят систематический, враждебный характер, делая моё проживание невыносимым. Чтобы суд рассмотрел вопрос не о выписке (это почти невозможно без её согласия), а о порядке пользования. И чтобы это порядок был пересмотрен в мою пользу. Фактически — лишить её права пользования этой комнатой, передав его мне. Законная месть. Психологическая игра (А4), где закон стал моим союзником, частью моего «окружения».
Я распечатала план квартиры из самого последнего паспорта БТИ. Взяла свой любимый карандаш — тонкий, с твёрдым грифелем, которым я делала пометки на картах. И обвела ту самую комнату. Пунктиром. Не сплошной линией, как остальные. Пунктиром, которым отмечают условные, спорные границы.
План стал моим полем боя.
На следующий день я пошла в БТИ за свежей выпиской. Виолетта Петровна наблюдала за мной из-за двери своей комнаты, но ничего не сказала. Атмосфера в квартире сгустилась, стала вязкой, как холодец. Мы не разговаривали. Она демонстративно принимала гостей: приходила какая-то женщина смотреть коллекцию марок, потом молодой человек, интересующийся переплётом. Каждый раз я слышала её голос, нарочито громкий, вещающий о ценности ручного труда, о вульгарности всего массового. Это был спектакль для одного зрителя — для меня. Послание: «Вот мой мир. В нём тебе нет места.»
Я не реагировала. Я стала ещё тише. Ещё незаметнее. Притворялась испуганной, подавленной. Утром быстро выпивала кофе и уходила на работу. Вечером запиралась в своей комнате. Иногда я выходила на кухню, и если она там была, я опускала глаза, торопливо делала свои дела. Она ела это поведение глазами, и я видела, как в её взгляде росла уверенность. Она думала, что сломала меня. Что её пощёчина и моя «слабость» сделали своё дело.
Она не знала, что по вечерам, за закрытой дверью, я не плакала. Я работала. Я связалась с независимым экспертом-техником, которого порекомендовал адвокат. Объяснила ситуацию. Он покрутил пальцем у виска, услышав про «изолированную комнату», но согласился сделать заключение на основе архивных и современных документов. За его услуги пришлось заплатить почти всю мою зарплату за месяц. Но это было вложение.
Параллельно я вела свой «дневник обид». Не эмоциональный, а сухой, протокольный. «Дата. Время. Факт: В.П. в присутствии гостей (Л.А. и др.) назвала мою профессию „несерьёзным рисованием“. Факт: В.П. забрала мою посылку с почты (книги по картографии), вскрыла, заявила, что „такой макулатуре не место в приличном доме“. Факт: В.П. отключила интернет в моей комнате, заявив, что я „слишком много сижу в телефоне“ (подтверждается скриншотами переписки с провайдером).» Каждый пункт сопровождался по возможности доказательствами: фото вскрытой посылки, квитанции, скриншоты.
Адвокат, Игорь Васильевич, суховатый мужчина лет пятидесяти, просмотрев мою «коллекцию», усмехнулся.
— Оснований для иска о порядке пользования — более чем. Особенно с этой аудиозаписью. Это демонстрация умысла создать вам невыносимые условия. Но вы понимаете, суд может просто обязать её не мешать вам. Не более.
— Я хочу большего, — сказала я твёрдо. — Я хочу, чтобы суд признал, что она утратила право пользования именно той комнатой. На основании систематических нарушений моих прав и её собственных заявлений о том, что комната — её изолированная собственность. Если она так утверждает, пусть доказывает. А не докажет — значит, злоупотребляет правом. И её «право» можно пересмотреть.
— Это… амбициозно, — нахмурился Игорь Васильевич. — Рискованно. Судьи не любят радикальных решений в семейных спорах.
— Это не семейный спор, — поправила я. — Это спор совладельцев. И у меня есть её слова на записи: «чтобы даже мысли не было перечить». Это план давления. Я хочу, чтобы комната, которую она считает своей крепостью, стала плацдармом для её же поражения.
Он посмотрел на меня с новым интересом.
— Вы не похожи на жертву, Полина Сергеевна.
— Я и не жертва, — ответила я. — Я картограф. Я просто наношу на карту реальное положение вещей.
Подача иска стала следующим шагом. Мы с Игорем Васильевичем подготовили его тщательно: требования о признании действий Виолетты Петровны злоупотреблением правом, об определении нового порядка пользования жилым помещением, а именно — о передаче мне в исключительное пользование той самой комнаты (комнаты №2 по плану БТИ), с возложением на неё обязанности освободить её. И, конечно, о компенсации морального вреда. Последнее было скорее формальностью, но важной для加重ния акцента.
Вечером, в день, когда иск отправили в суд, я поставила на обеденный стол не просто ужин, а небольшой пир. Приготовила салат «Оливье» (её рецепт, который она считала единственно верным), запеченную курицу с картошкой. Купила бутылку дорогого, по моим меркам, портвейна. Не того дешёвого, что я тайно пила по праздникам, а настоящего, крымского.
Виолетта Петровна вышла на запах еды, нахмуренная.
— Что это за показуха? — спросила она.
— Просто захотелось создать атмосферу, — сказала я тихо, наливая портвейн в два бокала. — Для достойных людей.
Она села, с подозрением ковырнула вилкой салат.
— Ты что-то затеяла, Полина.
— Я? Нет. Просто подумала… вы были правы. Насчёт места. Насчёт того, что у каждого должно быть своё место. И его нужно защищать.
Она прищурилась, но бокал взяла. Мы выпили молча. Портвейн был густым, сладким, с привкусом дуба и тоски.
— Сережа звонил, — неожиданно сказала она, следя за моей реакцией.
— Я знаю, — кивнула я. — Он написал мне. Говорит, работа кипит.
— Он спрашивал, как у нас тут дела. Я сказала, что всё хорошо. Что порядок навожу.
— Порядок — это важно, — согласилась я.
Она не понимала, куда я клоню. И это было прекрасно. Она видела перед собой ту же покорную, немного потерянную невестку, которая пытается купить мир ужином. Её уверенность вернулась.
— Завтра ко мне приедет один коллекционер, — сообщила она. — Из Питера. Буду показывать ему альбом с автографами писателей. Очень ценный экземпляр. Так что не шуми.
— Я не буду, — пообещала я.
На следующий день, когда в квартире раздался звонок и она, принарядившись, пошла открывать своему важному гостю, я вышла из своей комнаты. На мне была простая домашняя одежда. В руках — папка с документами и повесткой. Я дождалась, когда они пройдут в её комнату, и вышла в коридор. Потом, сделав вид, что только что вошла с работы, я открыла дверь в её комнату без стука.
Они сидели у стола, рассматривая огромный кожаный фолиант. Виолетта Петровна вздрогнула и обернулась. На её лице вспыхнуло раздражение.
— Полина! Разве ты не видишь, что у меня…
— Виолетта Петровна, — перебила я её своим самым тихим, безобидным голосом. — Это вам. Из суда.
Я протянула ей конверт. Она замерла. Коллекционер, немолодой мужчина в очках, с любопытством наблюдал за сценой.
— Что… что это? — голос её дал трещину.
— Повестка. И копия искового заявления. Я подала в суд. Чтобы определить порядок пользования квартирой. И признать ваши действия злоупотреблением правом.
Тишина в комнате стала абсолютной. Даже часы на камине, которые всегда тикали, будто замолчали. Виолетта Петровна смотрела на конверт, как на ядовитую змею. Потом медленно, очень медленно, подняла на меня глаза. В них не было ни ярости, ни страха. Было чистое, бездонное недоумение. Как будто её реальность дала сбой.
— Ты… сошла с ума? — прошептала она.
— Нет. Я просто перестала быть пустым местом. Извините, что помешала.
Я повернулась и вышла, оставив дверь открытой. Через секунду я услышала её голос, сдавленный, обращённый к гостю: «Это… это недоразумение. Невестка не в себе. Простите за сцену…»
Но голос её дрожал. Впервые за всё время — дрожал.
Война перешла в открытую фазу.
Суд — это не драма. Это бюрократический марафон. Душные коридоры, очередь у кабинета, запах пыли и бумаги. Мы сидели с Игорем Васильевичем на скамейке, Виолетта Петровна — напротив, со своим адвокатом, подобранным, как я поняла, по рекомендации кого-то из её «круга». Молодой, самоуверенный парень, который то и дело поглядывал на часы.
Первое заседание было предварительным. Судья, усталая женщина лет пятидесяти, заслушала стороны. Игорь Васильевич изложил наши требования чётко, со ссылками на законы. Приложил копии документов БТИ, заключение независимого эксперта (которое гласило: «Изолированным жилым помещением комната №2 не является, представляет собой часть общей площади квартиры»), выдержки из моего «дневника».
Адвокат Виолетты Петровны отмахивался: «Бытовая ссора, эмоции. Ответчица — пожилая женщина, ветеран труда, посвятившая жизнь искусству переплёта. Она просто пытается сохранить уют в квартире, которую считает своим домом. Истец, молодая женщина, преувеличивает, пытается отсудить часть жилплощади.»
Потом взяла слово Виолетта Петровна. Она говорила красиво. О любви к дому. О памяти мужа. О том, как она приютила сына с женой, а теперь её неблагодарность оборачивается против неё. Голос её снова обрёл силу, металл. Она почти убедила саму себя. Судья слушала, кивала.
— У вас есть доказательства того, что ваши действия носили характер давления, систематических оскорблений? — спросила она у меня.
Игорь Васильевич подал ходатайство о приобщении аудиозаписи. Адвокат противной стороны взвился: «Недопустимое доказательство! Получено скрытно! Нарушение частной жизни!»
Назначили экспертизу на предмет законности получения записи. Ещё одно заседание. Ещё месяц ожидания.
Экспертиза дала заключение: запись сделана в общем помещении квартиры, где у истца также имелись права, с целью самозащиты от противоправных посягательств. Доказательство допустимо.
В день, когда это заключение огласили в суде, Виолетта Петровна выглядела постаревшей на десять лет. Мы проиграли запись. В тишине зала суда её голос, сочный, полный презрения, звучал особенно громко: «…чтобы даже мысли не было перечить… пустое место…»
Судья перестала кивать. Она смотрела на Виолетту Петровну с холодным, неодобрительным интересом.
— Ответчица, вы подтверждаете, что это ваш голос?
Виолетта Петровна молчала. Потом кивнула, едва заметно.
— И вы считаете подобные высказывания в адрес совладельца жилья допустимыми?
— Она… она вывела меня из себя, — хрипло проговорила она. — Она не уважает…
— Вопрос не об уважении, — сухо прервал её судья. — Вопрос о ваших намерениях создать истцу невыносимые условия проживания с целью побудить её к отказу от пользования помещением. Запись говорит сама за себя.
Адвокат Виолетты Петровны пытался что-то возражать, но пыл его поугас. Он видел, куда дует ветер.
Следующие заседания были посвящены анализу документов на квартиру. Наш эксперт давал пояснения, чертил на плане. Его вывод был однозначен: комната спорная — часть общей доли. Претендовать на исключительное пользование ею ответчица не может. Более того, её упорное отстаивание обратного, подкреплённое действиями (вскрытие почты, отключение интернета, оскорбления), свидетельствует о злоупотреблении правом.
Игорь Васильевич играл на этом мастерски: «Моя доверительница не просто требует комнату. Она требует прекратить противоправное поведение, которое делает её жизнь в собственном доме невозможной. И наиболее логичным способом такого прекращения, учитывая природу злоупотребления (утверждение об исключительности прав на конкретное помещение), является лишение ответчицы права пользования именно этим помещением. Это не месть. Это восстановление справедливого баланса.»
Судья удалилась в совещательную комнату. Мы ждали в коридоре. Виолетта Петровна сидела в отдалении, не глядя на меня. Она смотрела в стену, и её лицо было каменной маской. Но в уголках губ дрожала мелкая, неконтролируемая дрожь. Её мир, выстроенный на одобрении «своих» и уверенности в своей безнаказанности, трещал по швам. И сейчас, в этом казённом коридоре, не было никого из её «круга», кто мог бы её одобрить. Она была одна.
Решение было оглашено через час.
«…Исковые требования удовлетворить частично. Действия ответчицы Логиновой Виолетты Петровны признать злоупотреблением правом. Определить следующий порядок пользования жилым помещением… комнату №2 (бывшую гостиную) передать в исключительное пользование истцу Логиновой Полине Сергеевне… Ответчица обязана освободить указанную комнату в течение одного месяца… Взыскать с ответчицы в пользу истца компенсацию морального вреда в размере…»
Слова сливались в один победный гул. Я смотрела на судью, потом на Игоря Васильевича, который одобрительно подмигнул. Потом на Виолетту Петровну.
Она не двинулась с места. Казалось, она не понимает, что только что услышала. Её адвокат что-то быстро говорил ей на ухо, но она не реагировала. Потом медленно поднялась. И посмотрела на меня. В этом взгляде уже не было ни презрения, ни недоумения. Была пустота. Та самая пустота, которую она когда-то приписала мне. Теперь она была в её глазах.
Она развернулась и, не сказав ни слова, вышла из зала.
Месяц, данный по решению суда, истек вчера. Виолетта Петровна вывезла из комнаты свои книги, марки в рамках, вышивку прабабки и то самое кресло-корыто. Она сделала это молча, с помощью нанятых грузчиков, пока я была на работе. Когда я вернулась, комната стояла пустая. Только на полу остались вмятины от ножек тяжёлой мебели и пыльные прямоугольники на обоях, где висели картины. И запах. Запах тмина, нафталина и старой бумаги ещё витал в воздухе, но он был уже призрачным, выветривающимся.
Я прошлась по пустому пространству. Эхо шагов было гулким, непривычным. Я открыла окно. Ворвался свежий, прохладный воздух с улицы, запах осенних листьев и далёкого костра.
Потом я принесла свой инструмент. Не швабру и не ведро с краской. Я принесла свой профессиональный карандаш для топографической съёмки, с твёрдым, почти алмазным грифелем. И рулетку.
Я встала на колени в том месте, где раньше стояла её кровать. Там, по плану БТИ, проходила условная граница, отделявшая эту площадь от общего коридора. Граница, которую она так яростно пыталась сделать реальной только для себя.
Я приложила к полу металлическую линейку, конец рулетки. И провела линию. Не мелом. Не карандашом. Этим самым специальным карандашом. Я надавила изо всех сил, проводя толстую, жирную, вдавленную в дерево паркета черту. Она была не идеально ровной, чуть дрогнула на сучке. Но она была моей. Физическим воплощением решения суда. Немой демонстрацией (В7) новой реальности.
Затем я принесла разобранный книжный шкаф. Не купленный в магазине, а собранный мной из старых деревянных ящиков, в которых когда-то хранились рулонные карты в архиве. Ящики были прочными, пахли пылью и временем. Я скрепила их, выровняла, повесила полки.
Я ставила этот шкаф не вдоль стены, а поперёк. Прямо по только что проведённой линии. Его задняя, глухая стенка, собранная из грубых, неструганых досок, встала лицом к остальной квартире, к двери, за которой теперь жила Виолетта Петровна в своей уменьшенной, но законной части пространства. Передняя же часть, с полками, смотрела в мою новую комнату.
Я наполнила его не книгами Виолетты Петровны по искусству переплёта. Я поставила туда свои профессиональные альбомы по картографии, толстые папки с чертежами, рулоны карт. На верхнюю полку водрузила старый, потрёпанный глобус, купленный ещё в студенческие годы. На среднюю — свой «дневник обид», теперь закрытый навсегда. А на самую нижнюю, поближе, поставила жёлтую пачку «Малыша». Открытую.
Шкаф стоял. Высокий, узкий, непоколебимый. Он не был стеной. Он был границей. Немой, но говорящей больше, чем любые слова. Он говорил: «Вот она, черта. Её перейти нельзя. По эту сторону — моё законное место. Занятое.»
Я отступила, вытерла руки о старые джинсы. В комнате было тихо. Никакого эха громкого голоса. Только тихий скрип паркета под ногами и отдалённый гул города за окном.
Я подошла к шкафу, провела ладонью по корешку одного из альбомов. Потом взяла с нижней полки печенье, отломила кусочек. Стояла и ела, глядя на свою черту на полу, на свой шкаф-границу.
Пустое место? Нет. Теперь это место было заполнено до краёв. Тишиной. Покоем. И сладким, детским вкусом моей маленькой, личной победы.
ВАШ ЛАЙК И КОММЕНТАРИЙ самые лучшие подарки для меня
