Глава 4. Осколки
Неделя прошла как в тумане.
Марина сидела за компьютером по двенадцать часов в сутки, рисуя планировки, подбирая материалы, продумывая каждый угол. Работа всегда была для неё спасением — когда руки заняты, голова думает о деле, а не о том, что болит внутри.
Пентхаус на Крестовском получался красивым. Светлые стены, дубовый паркет, большие окна без тяжёлых штор. В гостиной — мягкий диван цвета топлёного молока и кресла с бирюзовыми подушками, как и хотела Алина. Открытая кухня с островом, за которым можно завтракать вдвоём, любуясь видом на воду. Спальня — спокойная, в серо-голубых тонах, с огромной кроватью и видом на закат.
И детская. Светлая, с обоями в мелкий цветочек, с белой кроваткой и креслом-качалкой у окна. Марина рисовала её дольше всего — переделывала раз за разом, пока не получилось именно то, что нужно. Комната, в которой будет расти чужой ребёнок.
Ребёнок Кирилла и Алины.
Иногда, когда глаза уставали от монитора, Марина откидывалась на спинку стула и смотрела в потолок. И тогда на неё нахлынули воспоминания.
Пять лет назад всё было по-другому.
Они познакомились на вечеринке у общих знакомых. Марина тогда только начинала — работала в чужой студии, мечтая о своей. Кирилл был молодым инженером в строительной компании, ещё не владельцем — просто амбициозным парнем с планами на жизнь.
Он подошёл к ней у барной стойки, спросил что-то про коктейль, она ответила невпопад, потому что засмотрелась на его улыбку. Потом они проговорили три часа подряд — о работе, о мечтах, о том, какими они хотят видеть свои дома. Оказалось, что они думают одинаково: уют важнее роскоши, свет важнее метража, живые цветы важнее дорогих картин.
Через месяц они уже жили вместе. Через год он сделал ей предложение — просто, без пафоса, на кухне их съёмной квартиры, с кольцом в коробочке из-под печенья. Марина смеялась и плакала одновременно, а потом двадцать раз подряд сказала «да», пока он не поцеловал её, чтобы она замолчала.
Свадьбу назначили на осень. Нашли ресторан, выбрали платье, разослали приглашения. Кирилл говорил о детях — хотел двоих, а лучше троих, чтобы в доме было шумно и весело. Марина улыбалась и соглашалась. Она тоже хотела детей. Тогда она ещё не знала.
За две недели до свадьбы она пошла к врачу. Обычный осмотр перед планированием беременности — так посоветовала подруга, у которой были проблемы с зачатием. «Лучше проверить заранее, чтобы потом не нервничать».
Марина не нервничала. Она была уверена, что всё в порядке. Молодая, здоровая, никаких жалоб. Просто формальность.
Результаты пришли через неделю. Врач говорила долго и мягко, подбирая слова. Марина слышала только обрывки фраз: «сниженный овариальный резерв», «преждевременная недостаточность яичников», «вероятность естественного зачатия крайне мала», «можно попробовать ЭКО, но шансы невелики».
Она вышла из клиники и целый час просидела на скамейке в сквере, глядя перед собой. Мимо проходили женщины с колясками, пробегали дети, смеялись молодые мамы. Обычная жизнь. Жизнь, которая теперь была не для неё.
В тот вечер Кирилл вернулся домой весёлым — у него что-то получилось на работе, и он рассказывал об этом с горящими глазами, размахивая руками. Потом он заметил выражение её лица и замолчал.
— Что случилось?
Она хотела сказать. Открыла рот — и не смогла. Представила, как он смотрит на неё с жалостью. Как говорит, что это неважно, что он её любит, что они справятся. А потом — через год, через пять, через десять — в его глазах появляется тоска, когда он видит чужих детей. Как он думает о том, что могло бы быть, если бы он выбрал другую.
— Ничего, — сказала она. — Просто устала.
Он обнял её, погладил по голове. Она уткнулась ему в плечо и замолчала.
Следующие три дня Марина почти не спала. Она думала, взвешивала, искала выход. Можно рассказать. Можно попробовать лечение. Можно усыновить. Вариантов много, но все они требовали от Кирилла жертв. Он мечтал о своих детях, о большой семье, о шуме и возне в доме. Имела ли она право лишать его этого?
На четвёртый день, пока он был на работе, она собрала вещи. Много не взяла — только самое необходимое, то, что поместилось в один чемодан. Оставила записку на кухонном столе: «Прости. Так будет лучше».
Три слова. Всё, что я смогла выдавить из себя.
Уехала к подруге в Москву, пожила там пару месяцев, потом вернулась в Питер — в другой район, с новым номером телефона. Кирилл искал её, она знала. Звонил общим знакомым, приезжал к родителям — они сказали, что не знают, где она, как Марина и просила. Через полгода он перестал её искать.
А она научилась жить заново. Без него. Без надежды на семью. Без будущего, в которое когда-то верила.
— Марин?
Голос Лены вырвал её из воспоминаний. Марина моргнула, протёрла глаза. За окном было темно — оказывается, она просидела там до вечера.
— А?
— Я тебя уже третий раз зову. Ты в порядке?
— Да. Задумалась.
Лена подошла и заглянула в монитор.
— Это детская?
— Да.
— Красиво, — Лена помолчала. — Слушай, может, хватит на сегодня? Ты тут с утра сидишь. Поехали ко мне, Тимка у бабушки до завтра. Выпьем вина, поболтаем.
Марина хотела отказаться, но вдруг поняла, что больше не может сидеть одна в этой студии, глядя на чужой дом, который она сама же и рисует.
— Поехали.
Квартира у Лены была маленькая, но уютная. Двухкомнатная квартира в хрущёвке на Чёрной речке — ремонт простой, но чисто и по-домашнему уютно. На холодильнике — рисунки Тимки, на полках — фотографии в разномастных рамках.
Лена достала бутылку белого вина, разлила по бокалам и села на диван рядом с Мариной.
— Ну, рассказывай.
— Что рассказывать?
— Что с тобой происходит? Ты всю неделю сама не своя. Работаешь как проклятая, ни с кем не разговариваешь, смотришь в одну точку. Это из-за него?
Марина отпила вина. Сухое, кислое, холодное.
— Из-за него.
— Хочешь поговорить?
— Не знаю.
Лена не настаивала. Они посидели молча, глядя в тёмное окно. За стеклом мелькали огни машин, где-то играла музыка.
— Я тебе так и не рассказала, почему ушла от него, — наконец сказала Марина.
Лена повернулась к ней.
— Ты говорила — без объяснений. Записка и всё.
— Да. Но на то была причина.
Пауза. Марина допила бокал, Лена молча налила ещё.
— За две недели до свадьбы я узнала, что не могу иметь детей. Диагноз такой — преждевременная недостаточность яичников. Врачи сказали, что шансы почти нулевые.
Лена замерла с бутылкой в руке.
— Господи, Марин...»
— Кирилл мечтал о большой семье. Он постоянно говорил об этом: как мы будем возить детей на дачу, как он научит их кататься на велосипеде, как мы будем собираться за большим столом на праздники. Для него это было важнее всего.
— И ты решила уйти?
— Я решила, что так будет лучше для него. Он молодой, здоровый, найдёт другую. Нормальную. Которая сможет родить ему этих детей.
Лена поставила бутылку на стол. Смотрела на Марину так, будто видела её впервые.
— Ты серьёзно?
— Что?
— Ты решила за него. Не спросила, не поговорила — просто решила, что лучше знаешь, чего он хочет.
— Я знала. Он сам говорил...
— Он говорил, что хочет детей. Не то чтобы он хотел детей больше, чем тебя. Это разные вещи.
Марина молчала.
— Понимаешь, что ты сделала? — голос Лены стал жёстче. — Ты не дала ему выбора. Вообще. Ты сбежала, оставила три слова на бумажке, и он пять лет не знал, что произошло. Может, он бы сказал: «Плевать, давай усыновим». Может, сказал бы: «Давай попробуем ЭКО». Может, сказал бы: «Ты для меня важнее, чем дети». Но ты даже не спросила.
— Я хотела его защитить.
— От чего? От возможности самому решать свою судьбу?
Марина почувствовала, как к горлу подступает ком. Пять лет она твердила себе, что поступила правильно. Что это была жертва. Что она отпустила его ради его же блага.
А теперь Лена произносила вслух то, в чём Марина боялась признаться даже самой себе.
— Я испугалась, — тихо сказала она. — Испугалась, что он останется со мной из жалости. Что будет терпеть. Что потом возненавидит меня.
— А ты подумала, что он чувствует сейчас? Пять лет жить с вопросом — почему она ушла? Что я сделал не так?
— Я...
— Он до сих пор не знает, Марин. Ты видела его глаза на той встрече? Он до сих пор не понимает.
Марина закрыла лицо руками. Слёзы текли сами собой — впервые за пять лет, впервые с того дня, когда она сидела на скамейке в сквере и смотрела на чужих детей.
Лена придвинулась ближе и обняла её за плечи.
— Эй. Я не хотела тебя добивать. Просто... это важно. Ты понимаешь?
— Понимаю, — прошептала Марина. — Теперь понимаю.
Они просидели так долго — Лена обнимала её, Марина плакала. Потом слёзы закончились, осталась только пустота.
— Что мне делать? — спросила она.
— Не знаю, — честно ответила Лена. — Рассказать ему? Может быть. Он женится на другой — значит, пошёл дальше. Но хотя бы будет знать правду.
— А если станет хуже?
— Хуже, чем сейчас? Ты пять лет живёшь как в коконе. Ни с кем не сближаешься, никого не подпускаешь. Снимаешь квартиру, в которой даже нет фотографий. Это не жизнь, Марин. Это ожидание.
— Ожидание чего?
— Не знаю. Может, разрешения жить. Которого ты сама себе не даёшь.
Марина посмотрела на неё. Лена — растрёпанная, в домашних штанах и старой футболке, с бокалом дешёвого вина в руке — в эту минуту казалась самым мудрым человеком на свете.
— Спасибо, — сказала Марина.
— За что?
— За правду.
Лена усмехнулась.
— Подруги для этого и нужны. Чтобы говорить то, чего другие боятся.
Они допили вино, потом Лена постелила Марине на диване. Засыпая, Марина думала о том, что сказала Лена. «Ты не дала ему выбора».
Пять лет она верила, что поступила правильно. Что её уход — это жертва ради любви.
А оказалось, что это был побег. От страха, от боли, от необходимости быть честной.
И теперь она рисует дом для его новой семьи. Потому что сама когда-то разрушила старую.
Читать законченные рассказы можно здесь...