Для Виктора Сергеевича мир никогда не был ни храмом, ни мастерской, ни, упаси боже, мистическим «местом силы». Мир был набором данных. Лес для него был объектом — сложной, но упорядоченной биологической системой, поддающейся строгому учету, измерению, классификации и, при необходимости, ликвидации.
Виктору исполнилось сорок. Это был тот самый коварный рубеж, когда многие мужчины, глядя в зеркало, начинают искать в отражении скрытые смыслы, жалеть об упущенных возможностях или покупать мотоциклы. Виктор же искал только ошибки в квартальных отчетах и первые признаки седины, которые тут же безжалостно выстригал.
Он был лесопатологом — доктором для деревьев. Но доктором без сантиментов, без «жалости» к пациенту. В его профессии жалость была профессиональной непригодностью. Его работа заключалась в холодной диагностике. Если дерево болело, если стволовые вредители прогрызли его камбий, если трутовик выпил соки, превращая древесину в труху, — дерево подлежало удалению. Это была не жестокость. Это была гигиена. Санитария. Хирургия ради выживания популяции.
Он жил один в двухкомнатной квартире в центре города, и его быт пугающе напоминал его работу: стерильная чистота, всё на своих местах, ничего лишнего. Книги на полках стояли по росту и алфавиту, одежда в шкафу висела по цветовой гамме. Никакой пыли, никаких спонтанных покупок, никаких внезапных гостей, способных нарушить геометрию его вечера. В его мире царила диктатура логики.
Поэтому, когда начальник управления лесного хозяйства вызвал его в кабинет в конце рабочего дня, Виктор не почувствовал ни тревоги, ни любопытства. Он воспринял это просто как вводную для новой задачи.
— Садись, Виктор, — буркнул начальник, не отрываясь от монитора. На столе перед ним лежал развернутый лист карты-километровки.
Начальник был человеком грузным, шумным, пахнущим дорогим табаком и коньяком. Виктор его не любил за хаотичность, но уважал за субординацию.
— Поедешь на дальний кордон, — сказал шеф, наконец подняв глаза. Взгляд у него был тяжелый, но бегающий. — Северный район, участок «Медвежий угол». Там заявка пришла на сплошную санитарную рубку. Местный лесничий акты составил, фотографии прислал, но... сам понимаешь. Объем большой. Нужны подписи специалиста из центра. Федеральный контроль.
— Что за насаждения? — Виктор достал блокнот и ручку.
— Кедровник, — начальник поморщился, словно у него заболел зуб. — Говорят, усыхание пошло страшное. Эпифитотия. Бактериальная водянка, корневая губка, вторичное заселение усачом. Надо спасать деловую древесину, пока в труху не превратилась.
Виктор поправил очки на переносице.
— Кедровник? Усыхание в таком масштабе? Это редкость для того района. Какая причина? Изменение гидрорежима? Низовые пожары прошлых лет?
— Вот на месте и разберешься! — раздраженно отмахнулся начальник. — Твое дело — подтвердить диагноз. Местные... они там своеобразные. Могут мешать.
— В каком смысле — мешать? — Виктор перестал писать.
— В прямом. Народ там дикий, живут по законам тайги, верят во всякую чушь. Говорят, место «заповедное», шаманское. Но мы с тобой люди науки, Виктор Сергеевич. Нам нужны кубометры, отчетность и здоровье лесного фонда. А не сказки бабушки Агафьи про леших. Мне нужен акт до конца недели. Понял?
Виктор кивнул. Он не верил в сказки. Он верил в лесопатологические инструкции и ГОСТы.
— Я выезжаю завтра.
Дорога заняла почти сутки и напоминала спуск по ступеням цивилизации. Сначала комфортабельный поезд с кондиционером. Затем душный, дребезжащий рейсовый автобус, набитый дачниками и мешками с картошкой. И, наконец, последние сто километров — на попутном лесовозе «Урал» по разбитой грунтовке.
Дорога здесь перестала быть дорогой в привычном понимании. Это было направление, прорубленное в глине и камнях. Грязь была такой густой и черной, что казалась живой субстанцией, пытающейся засосать колеса грузовика. Водитель, хмурый мужик с татуировкой «СЕВЕР» на пальцах, курил одну сигарету за другой и молчал всю дорогу, лишь изредка сплевывая в открытое окно.
Лес подступал к дороге плотной стеной. Ели здесь были выше, темнее и мрачнее, чем в пригороде. Они нависали над кабиной, создавая зеленый тоннель.
Лесничество встретило их тишиной. Это была не та благоговейная, звенящая тишина, о которой пишут восторженные городские поэты, а тяжелое, настороженное, давящее молчание. Казалось, кто-то выключил звук. Несколько деревянных домов, разбросанных вдоль быстрой темной реки, казались вросшими в землю по самые окна, словно пытаясь спрятаться.
Виктора высадили у конторы лесничества — приземистого сруба под шиферной крышей. Рядом стоял старый вагончик-балок на колесах, обшитый жестью.
— Жить будешь здесь, — сказал водитель, выбрасывая сумку Виктора в грязь. — Рыжий сказал, гостей в вагончик селить.
Виктор огляделся. Ни души. Только где-то вдалеке лениво брехала собака. Он поднялся по шатким ступеням в вагончик. Внутри пахло сырой древесиной, старыми матрасами и мышами. Условия спартанские: железная кровать, стол, прибитый к полу, и буржуйка.
Виктор поморщился, но тут же взял себя в руки. Эмоции непродуктивны. Он разложил свои вещи: теодолит, мерную вилку, набор возрастных буравов, папки с бланками актов. На столе он выстроил идеальный порядок: карандаши заточены, компас сориентирован. Хаос вокруг не должен влиять на порядок внутри.
Ближе к вечеру дверь вагончика распахнулась без стука. На пороге возник хозяин этих мест.
Все звали его «Рыжий», хотя седины в его редких волосах было уже больше, чем рыжины. Аркадий Павлович — так он представился, протягивая потную, мягкую ладонь — был человеком тучным, с красным лицом гипертоника и бегающими водянистыми глазами. От него разило перегаром и дешевым одеколоном.
— Рад, очень рад, что прислали профессионала! — затараторил он, бесцеремонно усаживаясь на единственную табуретку. — Лес гибнет, Виктор Сергеевич! Сердце кровью обливается. Кедр стоит, вроде зеленый, а внутри — труха. Надо резать. Срочно резать, пока заразу не разнесло.
— Я проверю каждое дерево в выборке, Аркадий Павлович, — спокойно ответил Виктор, протирая очки салфеткой из микрофибры. — Выборочно бурить будем?
— Зачем бурить? — Рыжий нервно дернул щекой, и его улыбка на мгновение превратилась в оскал. — Там по кроне всё видно. Суховершинность, хлороз, пожелтение хвои. Я уже ленточки повязал, границы делянок наметил. Твое дело — подтвердить. Подпишем акты, я тебе баньку организую, шашлычок... У нас тут охота знатная. А завтра бригады зайдут.
Виктор заметил, как дрожат толстые пальцы начальника, когда тот доставал пачку сигарет. Рыжий нервничал. И нервничал сильно.
— Я привык полагаться на инструментальные методы обследования, — сухо отрезал Виктор. — Завтра на рассвете выходим.
Утро выдалось свинцовым. Низкие облака цеплялись брюхом за острые верхушки елей, обещая долгий, нудный дождь. Воздух был влажным и холодным, пробирающим до костей. Виктор надел непромокаемую штормовку, зашнуровал высокие ботинки, взял планшет с картой и вышел из вагончика.
У крыльца стояла женщина.
Ей было лет тридцать пять, может, чуть больше. Лицо обветренное, без грамма косметики, но с той строгой, природной красотой, которую не встретишь в городе. Простая куртка, резиновые сапоги, туго заплетенная темная коса. Она смотрела на Виктора прямо, без страха, но с какой-то глубокой, вековой печалью. Рядом с ней, держась за край куртки, переминался с ноги на ногу мальчишка лет десяти.
— Вы тот самый? — спросила она. Голос был тихим, но в утренней тишине прозвучал как выстрел. — Тот, кто приехал лес приговорить?
— Я лесопатолог. Я приехал оценить санитарное состояние насаждений, — ответил Виктор казенной фразой, которая обычно работала как щит.
— Нечего там оценивать. Живой он. Здоровее нас с вами.
— Документы говорят об обратном. Есть заявка, есть признаки заболевания...
— Бумагу люди пишут. Бумага всё стерпит, — перебила она. — А лес — он сам за себя говорит, если слушать умеешь. Не ходите туда с топором. Это Кедровый Клин. Там деды наши молились, когда церквей не было. Там зверя не били никогда, даже в голодные годы. Это сердце тайги. Если его вырезать — всё вокруг умрет. Река обмелеет, зверь уйдет.
— Гражданка, — Виктор начал терять терпение. — Я руководствуюсь нормативами и наукой, а не местными суевериями. Если лес болен, его нужно убрать, чтобы не заразить остальной массив. Это карантин.
Она покачала головой и крепче сжала руку сына.
— Глаза у вас есть, — сказала она, глядя ему прямо в душу. — Надеюсь, совесть тоже найдется. Меня Мария зовут. Если что... мы в крайнем доме живем, у реки.
Виктор пожал плечами, обошел её и зашагал в сторону леса, где его уже ждал УАЗик Рыжего. «Дикие люди, — подумал он. — Живут в лесу, а леса не понимают. Одна мистика в голове».
Путь до участка, намеченного под рубку, занял час езды по бездорожью и еще полчаса пешком. Чем дальше они углублялись в чащу, тем больше менялся воздух. Здесь пахло не гнилью и плесенью, как бывает в больном, умирающем лесу, а густой, пьянящей свежестью смолы, можжевельника и влажного мха.
Когда Виктор вышел на нужный квадрат, он невольно остановился. Дыхание перехватило.
Он ожидал увидеть кладбище деревьев: понурые, объеденные вредителями стволы, рыжую осыпающуюся хвою, отслоившуюся кору. Но перед ним стояли исполины.
Кедры в два, а то и в три обхвата уходили в небо, словно колонны древнего, нерукотворного храма. Их кроны смыкались где-то в вышине, образуя плотный темно-зеленый шатер, сквозь который пробивались редкие, но яркие лучи солнца. Кора была чистой, серебристо-бурой, без следов буровой муки короеда или черных потеков смоляного рака.
Виктор подошел к ближайшему дереву, опоясанному красной лентой (знак «в рубку»). Достал возрастной бурав — Т-образный стальной инструмент. Приставил к коре, нажал и начал вкручивать.
Инструмент шел туго, с характерным «поющим» скрипом, свидетельствующим о высочайшей плотности ствола. Виктор сделал нужное количество оборотов и аккуратно вытащил керн — тонкий цилиндр древесины.
Идеально. Годичные кольца ровные, плотные, цвет насыщенный, розовато-охристый. Никакой гнили, никаких грибковых поражений. Древесина звенела здоровьем.
Он проверил второе дерево. Третье. Пятое. Десятое. Он прошел по диагонали весь квартал.
Везде одно и то же. Это был не просто здоровый лес. Это был элитный, первосортный кедровник, возраст которого перевалил за двести лет. «Зеленое золото». Каждый ствол стоил целое состояние.
Виктор сел на поваленную ветром (естественным путем!) старую березу, снял запотевшие очки и вытер пот со лба. Картина сложилась мгновенно, как пазл.
Рыжий, Аркадий Павлович, решил совершить кражу века. Под видом санитарной рубки, за которую государство еще и платит субсидии, они собирались спилить эти вековые кедры. Древесину продать за границу или на элитные срубы по баснословной цене, а по документам провести как дрова, гниль и неликвид.
Разница в цене была колоссальной. Это были десятки, сотни миллионов рублей.
Виктор достал ведомость, которую дал ему Рыжий. В графе «Состояние» напротив каждого номера стояло: *«Усыхание 3-й степени», «Заселение стволовыми вредителями», «Лубоед».*
Это была ложь. Наглая, циничная, преступная ложь, скрепленная печатями местного лесничества. От Виктора требовалась только одна маленькая закорючка. Подпись эксперта, которая легализует это преступление и сделает воровство «санитарным мероприятием».
Он представил, как сюда завтра, рыча дизелями, зайдут «харвестеры» — огромные лесозаготовительные комбайны. Как их стальные челюсти сомкнутся на стволах этих гигантов, стоявших здесь при царях и революциях. Как лес превратится в пустыню, изрытую масляными колеями, заваленную сучьями.
Впервые в жизни Виктор почувствовал не холодный аналитический расчет, а горячую, удушливую волну гнева. Он любил правила. Но то, что здесь происходило, было грубейшим нарушением главного вселенского правила: не лги.
Он достал рацию, чтобы связаться с базой, но эфир молчал.
— Ладно, — сказал он вслух, и его голос прозвучал глухо. — Не будет вам никакой подписи.
Он достал баллончик с краской, который всегда носил с собой. Но не красной, а синей — цвет, означающий «здорово / оставить». Он подошел к могучему кедру, сорвал красную ленту Рыжего и жирной синей чертой перечеркнул метку рубки.
В этот момент лес изменился.
Птицы смолкли внезапно, словно кто-то резко выдернул шнур из розетки. Абсолютная тишина навалилась на уши ватой. Ветра не было, ни один листок не шевелился, но верхушки деревьев задрожали, будто от подземного толчка.
Виктор посмотрел на компас. Стрелка, которая всегда уверенно указывала на север, вдруг сошла с ума. Она начала медленно, лениво вращаться против часовой стрелки.
— Что за чертовщина? — пробормотал Виктор. — Магнитная аномалия? Залежи руды?
Он решил, что пора возвращаться. Он сделает фотографии (хотя в его отчете важны только цифры, для прокуратуры фото пригодятся), возьмет образцы кернов как вещественное доказательство и уедет. Подписывать акты он не станет. Пусть Рыжий хоть лопнет от злости.
Виктор свернул на тропинку, по которой, как он помнил, пришел. Это была широкая визира — просека. Он шел уверенно, поглядывая на часы. Пять минут, десять, пятнадцать. По его расчетам, он уже должен был выйти к месту, где оставил машину (водитель спал в кабине).
Но лес вокруг становился только гуще. Ели смыкались плотнее, подлесок становился непроходимым буреломом.
Солнце, которое еще недавно пробивалось сквозь кроны, исчезло. Воздух стал плотным, молочно-белым. Туман. Он поднимался не от земли, как положено туману, а падал сверху, словно тяжелое одеяло. Липкий, холодный, пахнущий озоном и старой хвоей. Видимость упала до двух метров.
Виктор ускорил шаг. Он был опытным полевиком, он умел ориентироваться. Нужно просто идти прямо. Но через полчаса быстрой ходьбы он уперся в сломанную березу, на которой он сидел сорок минут назад.
Он ходил кругами.
— Спокойно, — сказал он себе, чувствуя, как холодный пот течет по спине. — Паника — главный враг. Ты просто устал.
Он снова сверился с картой, но в тумане очертания на бумаге казались бессмысленными иероглифами. Компас продолжал свой безумный танец. Смартфон показывал «Нет сети».
Вдруг он услышал звук.
Это был не шум ветра и не крик зверя. Это был ритмичный, спокойный, домашний звук — как будто кто-то строгал дерево ножом.
Вжик. Вжик. Вжик.
Звук доносился из тумана, справа. Виктор, не раздумывая, пошел на него. Туман расступился внезапно, словно театральный занавес.
Он оказался на идеально круглой поляне. Посреди нее не росла трава, только рыжая хвоя устилала землю толстым пружинящим ковром. В геометрическом центре поляны стоял почерневший от времени деревянный столб. Квартальный столб.
Виктор знал такие столбы. Их ставили лесничие еще в советское время, а то и при царе, обозначая границы лесных кварталов. На гранях вытесывали цифры. Но этот столб выглядел древнее любого государства. Он был покрыт седым мхом, и цифры на нем стерлись, превратившись в непонятные руны.
Возле столба, на узловатом корне гигантской сосны, сидел старик.
На нем была странная одежда: вроде бы обычная брезентовая штормовка советского покроя, но поверх нее — меховая безрукавка, явно самодельная, и шапка с опущенными ушами, хотя на улице было лето. Лицо старика было сплошной сетью глубоких морщин, словно кора дуба, а глаза прятались под густыми, кустистыми седыми бровями.
В руках он держал кусок дерева и нож с костяной рукояткой. Он спокойно, медитативно вырезал фигурку.
Но не старик заставил Виктора замереть и похолодеть.
Рядом со стариком лежал пёс. Огромный, белый с рыжими пятнами алабай — среднеазиатская овчарка. Собака была размером с небольшого теленка. Мощные лапы, широкая грудь, купированные уши. Пес не рычал, не лаяла, шерсть на загривке не стояла дыбом. Он просто поднял массивную голову и посмотрел на Виктора.
Глаза у собаки были не звериные. Янтарные, умные, бесконечно спокойные. В этом взгляде было столько силы и осознанности, что Виктору, человеку науки, стало физически не по себе.
— Добрый день, — произнес Виктор, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я, кажется, заблудился. Компас шалит. Туман...
Старик не поднял головы. Нож продолжал снимать тонкую стружку, падающую на мох.
— Компас железо чувствует, — проскрипел он. Голос был сухим, как треск сухих веток в костре. — А здесь не железо правит. Здесь Дух дышит.
— Вы местный егерь? — спросил Виктор, делая осторожный шаг вперед. Алабай даже не шелохнулся, только левое ухо дернулось.
— Егерь... — усмехнулся старик, не прекращая работы. — Можно и так сказать. Смотрю за порядком. Чтобы лишнего не брали.
Он наконец поднял глаза. Они были неожиданно ясными, светло-серыми, почти прозрачными, как тот туман, что привел Виктора сюда. Взгляд старика просвечивал насквозь.
— Ты деревья не пометил, — утвердительно сказал старик. Это был не вопрос.
— Они здоровы, — ответил Виктор, чувствуя, что оправдывается перед этим странным человеком. — Я не могу подписать акт на рубку здорового леса. Это... преступление. Технически и морально.
— Неправильно, — эхом повторил старик. — Совесть у тебя есть, значит. Не продал душу за бумажки. Это хорошо. Редко сейчас такое бывает. Все норовят продать, что не сажали. Хапнуть и убежать.
Старик дунул на фигурку, стряхивая стружку. Виктор увидел, что это медведь. Маленький, но удивительно живой деревянный медведь, стоящий на задних лапах.
— Как мне выйти к поселку? — спросил Виктор. — Я хожу кругами.
— Туман не сбивает. Туман прячет, — сказал старик. — Или показывает. Ты лес не продал, Виктор, и лес тебя не продаст. Но уйти отсюда сложно сейчас. Круги сомкнулись. Злоба человеческая их замкнула. Тот, кто тебя послал, очень ждет твоей подписи. Или твоей пропажи.
Виктор моргнул. Откуда старик знает его имя? Он ведь не представлялся.
— Кто вы?
Старик проигнорировал вопрос. Он медленно, с кряхтением встал. Пес тут же поднялся, оказавшись еще огромнее, чем казался лежа. Его холка была на уровне пояса Виктора.
— Иди за собакой, — сказал старик, указывая ножом в чащу. — Барс выведет. Никуда не сворачивай, даже если услышишь голоса. Даже если звать будут. И вот еще...
Старик подошел к Виктору вплотную. От него пахло костром, полынью и чем-то неуловимо древним, земляным.
— Передай Рыжему... Аркашке. Скажи ему: «Долг платежом красен». Запомнишь?
— Долг платежом красен, — машинально повторил Виктор, словно под гипнозом. — Что это значит?
— Он поймет. Он давно этого ждет, хоть и боится до мокрых штанов. Каждую ночь ждет.
Старик тихо свистнул. Пес повернулся и легкой трусцой побежал в сторону сплошной стены ельника, где, казалось, не было никакого прохода.
— Иди! — приказал старик властно.
И Виктор побежал.
Бежать было трудно. Ветки хлестали по лицу, корни, как живые змеи, пытались подставить подножку, хватая за ботинки. Но пес двигался удивительно легко. Он не бежал, он плыл над землей, не ломая ни одной веточки. Его широкая белая спина была единственным маяком в сгущающихся сумерках.
Вокруг начало происходить что-то жуткое. Виктору казалось, что лес ожил и стал враждебным. Слышался низкий гул, похожий на тяжкий вздох самой земли. Слева и справа раздавался треск падающих деревьев, хотя ветра не было совершенно. Где-то совсем рядом, за спиной, выли волки — тоскливо, протяжно и многоголосо.
— Виктор! Витя! — вдруг услышал он голос матери. Она звала его справа, из кустов. Но мама умерла десять лет назад.
— Эй, мужик! Сюда! — кричал кто-то слева голосом водителя лесовоза.
Виктору хотелось остановиться, отдышаться, оглянуться, но он помнил слова старика: «Не сворачивай». Он стиснул зубы и бежал, глядя только на белое пятно впереди.
Сердце колотилось в горле, легкие горели огнем. Пес впереди вдруг остановился на мгновение, оглянулся. В его глазах не было угрозы, только спокойное ожидание. «Ну же, не отставай», — читалось в его взгляде.
Внезапно туман рассеялся так же резко, как и появился. Виктор буквально вывалился из чащи на открытое пространство, споткнулся о кочку и упал на колени в грязь.
Он поднял голову. Он был прямо перед дверью своего вагончика.
Он резко обернулся. Пес стоял на кромке леса, там, где деревья переходили в поле. Он посмотрел на Виктора последний раз, махнул пушистым хвостом и шагнул назад, в тень деревьев. Через мгновение его уже не было видно, словно он растворился в воздухе.
Виктор посмотрел на часы. Прошло всего сорок минут с момента, как он вошел в лес утром. Но по ощущениям прошла вечность. Солнце стояло высоко. Тумана не было и в помине.
Утром Виктора разбудил стук в дверь. Настойчивый, агрессивный, хозяйский.
На пороге стоял Рыжий. За его спиной маячили двое крепких бритоголовых парней с хмурыми лицами — видимо, местная «охрана» или браконьеры.
— Ну что, эксперт, — начал Рыжий без предисловий, протискиваясь своим грузным телом в тесный вагончик. — Выспался? Готовы акты? Бригада уже технику греет. День простоя — большие деньги. Мне в область звонить надо.
Виктор сидел за столом и дописывал отчет. Он медленно положил ручку, аккуратно закрыл папку, снял очки и посмотрел на начальника участка.
Страх исчез. После того, что он пережил вчера в лесу, страх перед этими людьми казался чем-то мелким, суетным и незначительным.
— Актов не будет, Аркадий Павлович, — спокойно, чеканя каждое слово, сказал Виктор. — Лес здоров. Рубка незаконна. Я составил официальный рапорт об отказе и зафиксировал попытку фальсификации данных лесопатологического обследования. Копии уже отправлены в Москву через спутниковый интернет, как только сеть появилась.
Лицо Рыжего сначала побелело, потом налилось дурной, бурой кровью.
— Ты что, самый умный? — прошипел он, наклоняясь к Виктору так близко, что тот почувствовал запах гнилых зубов. — Ты понимаешь, куда ты залез, очкарик? Это тайга. Здесь закон — тайга, а прокурор — медведь. Люди здесь пропадают. Часто. Пошел в лес — и не вернулся. Болото засосало, зверь задрал, сердце остановилось. Несчастный случай. Понимаешь?
Он положил тяжелую ладонь на плечо Виктора, больно сжимая пальцы. Парни за дверью шагнули ближе.
— Подписывай, — рыкнул Рыжий. — И поедешь домой с конвертом в кармане. Очень толстым конвертом. Купишь себе новую машину. А не подпишешь... пеняй на себя. Никто искать не будет.
Виктор резким движением сбросил руку начальника. Он встал. Виктор был выше Рыжего на голову, и сейчас в его сутулой фигуре появилась стальная струна.
— Я не подпишу, — твердо сказал он. — И еще... Вчера я встретил в лесу старика. У старого квартального столба. На круглой поляне.
Рыжий замер. Его глаза сузились.
— Какого старика? Там никого нет. Там болото.
— Старик в меховой шапке. И с ним собака. Огромный алабай, белый с рыжим.
Лицо Рыжего изменилось мгновенно. Из багрового оно стало мертвенно-бледным, как брюхо дохлой рыбы. Губы затряслись.
— С какой... собакой? — прошептал он, отступая на шаг. В его глазах плескался животный ужас.
— Он просил тебе передать. Сказал: «Долг платежом красен».
В вагончике повисла звенящая тишина. Слышно было, как жужжит муха, бьясь о стекло.
Рыжий начал трястись. Это была не просто дрожь, его колотило крупной дрожью. Он попятился к двери, споткнулся о порог, едва не упал.
— Не может быть... — бормотал он, хватаясь за косяк. — Двадцать лет... Он же... Мы же его... Не может быть! Барс мертв! Я сам стрелял!
Он выскочил из вагончика, сбив с ног одного из своих подручных.
— Уезжаем! — заорал он визгливо, срываясь на фальцет. — Сворачивай всё! Уезжаем отсюда! Быстро!
Он прыгнул в свой черный джип, руки тряслись так, что он не мог попасть ключом в замок зажигания. Через минуту машина сорвалась с места, взметая фонтаны грязи, и помчалась прочь из поселка, едва не снеся забор.
Виктор вышел на крыльцо. К нему подошла Мария. Она видела бегство начальника и стояла, скрестив руки на груди.
— Что вы ему сказали? — спросила она с искренним удивлением. — Аркадий никого не боится. Он здесь царь и бог.
— Я спросил, кто этот старик в лесу. С белым алабаем.
Мария побледнела и размашисто перекрестилась.
— Пойдемте в дом, Виктор Сергеевич. Чаем напою. Негоже такие разговоры на пороге вести.
В доме у Марии было чисто, тепло и уютно. Пахло сушеными травами, мятой и свежим хлебом. В углу под иконами горела лампада. Она налила Виктору чай с брусникой и села напротив.
— Двадцать лет назад, — начала она тихо, глядя в окно на темную кромку леса, — здесь был другой лесничий. Звали его Степан Ильич. Но местные звали его Хранителем. Он лес знал, как свои пять пальцев. И собака у него была, Барс. Огромный пес, умнее человека. От медведя хозяина спасал не раз.
Тогда, в «лихие девяностые», беспредел был страшный. Начали лес валить без разбора. Аркадий, Рыжий этот, тогда молодым был, наглым. Был бригадиром у браконьеров. Они хотели этот самый кедровник вырубить. Степан Ильич встал у них на пути. Один против бригады с ружьями. Сказал: «Только через мой труп».
Мария замолчала, комкая край фартука.
— И что случилось?
— Пропал он. И собака пропала. Рыжий всем сказал, что Степан уехал в город, уволился, спился. Но мы-то знали... Люди говорили, слышали выстрелы возле старого квартального столба. Тело так и не нашли. Лес спрятал. Но с тех пор Рыжий в тот квадрат леса ни ногой. Боялся он. Говорил, что место проклятое. А теперь вы говорите — видели его...
Виктор почувствовал, как холодок пробежал по спине.
— Он был вполне материален, — тихо сказал Виктор. — Он со мной разговаривал. И фигурку строгал.
— Значит, не отпускает лес своего Хранителя, — сказала Мария. — И убийцу своего он ждал. «Долг платежом красен»...
Вечером в поселок пришла новость.
На трассе, в пятидесяти километрах от лесничества, на абсолютно прямом и сухом участке дороги, джип Аркадия Павловича вылетел в кювет. Машина на полной скорости врезалась в единственное стоящее там старое, сухое дерево.
Рыжий выжил, но остался инвалидом. Когда спасатели вытаскивали его из искореженного салона, он был в невменяемом состоянии. Он кричал, что на дорогу выскочила огромная белая собака. Что она смотрела ему в глаза.
На приборной панели, среди осколков стекла и пластика, нашли странный предмет. Маленькую деревянную фигурку медведя. Свежую, еще пахнущую смолой. Никто из спасателей не мог понять, откуда она там взялась.
Виктор собирал вещи. Его командировка закончилась. Он сделал то, что должен был. Лес остался стоять. Местные жители смотрели на него теперь не как на чужака с портфелем, а с уважением. Мужики здоровались за руку, женщины кланялись.
Он надел куртку и сунул руку в карман. Пальцы нащупали что-то твердое, шершавое. Он достал предмет.
Это была щепка. Старая, почерневшая, покрытая седым мхом щепка от того самого квартального столба. Но Виктор точно помнил, что не прикасался к столбу. Он сжал щепку в руке. Она была теплой, словно живой.
Он вышел на улицу. Мария ждала его у калитки.
— Уезжаете? — спросила она. В её голосе звучала надежда, что он скажет «нет».
— Надо отчет сдать. В управление. Документы оформить.
— А потом?
Виктор посмотрел на серые тучи, на величественную темную стену тайги, на Марию, в глазах которой светилась тихая мудрость. Он вспомнил свою стерильную квартиру, где пахнет только хлоркой, свои бесконечные цифры, свое одиночество, которое он называл «порядком». И понял, что больше не сможет там жить. Геометрия его жизни нарушилась безвозвратно, но взамен пришла живая, дышащая гармония.
— А потом я вернусь, — твердо сказал он. — Здесь нужен новый лесничий. Нормальный. Который будет лес беречь, а не продавать. Вакансия свободна.
Мария улыбнулась. Впервые за все время Виктор увидел, как она красива, когда улыбается. Морщинки у глаз разгладились, лицо посветлело.
— Мы будем ждать, — просто сказала она.
Виктор вернулся через месяц. Он уволился из управления, сдал квартиру в городе и приехал в этот глухой край. Он стал новым «Хранителем».
По вечерам, обходя свои владения, Виктор иногда останавливался у кромки Кедрового Клина и прислушивался. Ему казалось, что в шуме ветра он слышит тихий, одобрительный свист и мягкую поступь огромных лап.
Лес принял его. И Виктор наконец-то был дома.