Полдень в «Заезжем дворе» был уныл и душен. Лоренцо, нервно перебирая манжеты, готовился к свиданию с Зулой. Везунчик, расположившись на кровати, наблюдал за ним с мутным, но проницательным взглядом.
– Эй, красавчик, – хрипло начал Везунчик, откладывая свою флягу. – Кой-чего тебе разъяснить надо, перед тем как ты на подвиги любовные отправишься.
Лоренцо насторожился. Любая инициатива Везунчика обычно предвещала либо новую унизительную байку, либо что-то неприятно-полезное.
– Что такое?
– Слыхал ты что-нибудь про гоблинское понятие… как его… «Кхун’драх»? – Везунчик выговорил гортанное слово с неожиданной серьезностью.
Лоренцо поморщился.
– Нет. И что это? Какое-то проклятие?
– Проклятие? – Везунчик хрипло рассмеялся. – Для кого как. «Кхун’драх». Переводится примерно как «Кровь-в-плоти». Не в прямом смысле, понятное дело. Это… – он искал слова, – …глубокая штука. Нерушимая связь. Сильнее кровного родства, сильнее любой клятвы. Ее не дают, ее не навязывают. Она дается по выбору. Воину, который спас тебе жизнь в бою. Брату по оружию, с кем прошел огонь и воду. Или… – Везунчик прищурился, глядя прямо на Лоренцо, – …избранному партнеру. Тому, кого признал своим до конца дней. Понимаешь?
Лоренцо не понимал. Он кивнул, чтобы старик продолжал.
– Если гоблин признал в ком-то своего «Кхун’драх», – продолжал Везунчик, и его голос стал тише, но тверже, – то для него этот человек становится… ну, как своя плоть. Частью его самого. И все, что угрожает этой части… ну, сам понимаешь. Гоблины народ простой, но в таких вещах – до костей принципиальный.
Он наклонился вперед, и от него пахнуло перегаром и мудростью выжившего.
– Я к чему это. Ты там, со своей игрой в сердцеедство… не заигрывайся. Держи свои греховные ручонки при себе. Целовальник тоже прикрой. И про своего дружка в штанах… – Везунчик многозначительно посмотрел ниже пояса Лоренцо, – …лучше вообще забудь, пока рядом с ней ходишь. Если он, конечно, тебе дорог.
Лоренцо побледнел. Он вспомнил холодные глаза гоблина.
– Но… я же просто выполняю задание! Я должен…
– ДОЛЖЕН БЫТЬ УМНЕЕ! – отрезал Везунчик, и в его голосе впервые прозвучала не шутливая угроза, а суровая правда. – Ты для Длинноухого – говно на сапоге. Но эта девочка… для него она – «Кхун’драх». Я в этом уверен. Он может этого не говорить, может сам до конца не осознавать, но это так. Я их вижу. Вижу, как он на нее смотрит, когда думает, что никто не видит.
Старик откинулся назад, снова сделавшись похожим на пьяного болтуна, но его слова уже висели в воздухе, тяжелые и неоспоримые.
– Так что помни, красавчик. Вечером, на этой твоей прогулке, он будет наблюдать за каждым твоим шагом. За каждым взглядом, который ты на нее бросишь. За каждым движением руки. И если он почувствует, даже на секунду, что ты воспринимаешь ее как… ну, как цель, как объект для своего грязного плана… – Везунчик сделал резкий, отчетливый жест рукой, будто что-то ломая, – …то никакие контракты, никакие деньги Гриля тебе не помогут. Тебя просто не станет. Быстро. Чисто. И без всякого шума. Потому что для защиты своего «Кхун’драх» гоблин не остановится ни перед чем. И Длинноухий – не исключение. Скорее, наоборот.
Лоренцо сидел, обхватив голову руками. Новый страх, более глубокий и первобытный, чем страх перед болью или разоблачением, поселился в нем. Это был страх перед слепой, абсолютной, животной преданностью. Перед существом, для которого Зула была не просто девушкой, а частью его самого. И играть с такой связью было самоубийством.
– Я… я просто буду вежлив, – выдавил он. – Галантен. Ничего лишнего.
– И молись всем богам, которых знаешь, чтобы она сама ничего «лишнего» не сделала, – мрачно добавил Везунчик. – Потому что если она, не дай боги, сама на тебя повесится… ну, тогда тебе точно крышка. Эпичная такая, с гоблинскими узорами. Так что держись на расстоянии. Играй свою роль и не высовывайся. Это самый ценный совет, который ты от меня получил. И он, между прочим, бесплатный.
С этими словами Везунчик снова уткнулся в свою флягу, оставив Лоренцо наедине с леденящим душу осознанием: вечернее свидание – это не просто шпионская миссия. Это хождение по канату над пропастью, где внизу его ждет не просто провал, а яростная, беспощадная тень гоблина, для которого он уже перешел черту простой угрозы, став оскорблением самой его сути.
***
Площадь у Старых Стен в этот час была полна народу. Местные жители, торговцы, бродяги – все смешались в шумном, пестром потоке. Фонтан булькал мутной водой, а вокруг него на скамьях и прямо на камнях сидели усталые люди.
Лоренцо стоял у края фонтана, стараясь выглядеть непринужденно и элегантно, но внутренне он был сжат в один большой, тревожный комок. Он ощущал на себе десятки взглядов. Или это ему только казалось? Где-то здесь, невидимый, должен был быть Гнида, оценивая «прогресс». А где-то еще, наверняка, были глаза гоблина. Или его уши. Мысль о «Кхун’драх», которую вбил ему в голову Везунчик, заставляла кожу покрываться мурашками.
«Просто вежливость. Галантность. Никаких намеков. Никаких прикосновений, если можно избежать. Смотреть в глаза, но не слишком пристально. Говорить о пустяках. О погоде. О… о блестящих безделушках, черт побери», – лихорадочно повторял он про себя, сжимая и разжимая пальцы за спиной.
Его спасало только одно – отчаянная надежда, что Зула сама будет держать дистанцию. Что ее природная осторожность и холодность сделают за него половину работы.
И тут он увидел ее.
Она шла через площадь, и, казалось, толпа расступалась перед ней – не из уважения, а из-за контраста. Зула была облачена в простое, но чистое легкое платье песочного цвета. Оно было скромным, но сидело на ней удивительно хорошо, подчеркивая стройность фигуры. Ее обычно растрепанные рыжие волосы были убраны в изящную, но не вычурную прическу, открывая шею и лицо. На лице – легкий румянец и… улыбка. Не та язвительная усмешка, которую он видел в ангаре, а спокойная, даже мягкая улыбка, направленная прямо на него.
Сердце Лоренцо екнуло – сначала от профессионального удовлетворения («Она играет! Играет прекрасно!»), а потом от леденящего ужаса («Она играет СЛИШКОМ хорошо!»).
Она подошла, и ее зеленые глаза сияли.
– Лоренцо, простите, что заставила ждать, – сказала она, и ее голос звучал тепло, почти звонко.
– Ничего, ничего, – заторопился он, делая полупоклон. – Я только рад. Вы выглядите… превосходно.
– Спасибо, – она опустила глаза, изображая смущение, а потом… а потом сделала то, от чего у Лоренцо кровь буквально застыла в жилах.
Она нежно, но уверенно взяла его под руку. Ее пальцы обхватили его локоть, и она прижалась к нему. Всей стороной, от плеча до бедра. Он почувствовал тепло ее тела, легкий запах мыла и чего-то травяного, исходящий от ее волос. Это был идеальный, с точки зрения наблюдателя, жест влюбленной или очарованной девушки.
Для Лоренцо это было похоже на прикосновение раскаленного железа. Он напрягся так, что, казалось, кости затрещали. Где-то в его сознании завыла тревога, и перед глазами встал образ гоблина с ледяными глазами. «Держи свои греховные ручонки при себе!» – эхом отозвался в памяти хриплый голос Везунчика. Но это ОНА схватила ЕГО! Что ему делать? Оттолкнуть? Это разрушит весь образ! Остаться неподвижным? Но он чувствовал, как со стороны это должно выглядеть – он, окаменевший, а она, нежная и доверчивая, висит на его руке.
– Вы… вы сегодня такая… ласковая, – выдавил он, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой.
– А разве нельзя? – она подняла на него глаза, и в ее взгляде была игривая, даже капельку капризная искорка. – Мне сегодня так хорошо. И место вы выбрали чудесное! Правда, шумно немного. Пойдемте, покажете мне ту самую лавку с диковинками? Вы же обещали!
Она потянула его за руку, и он пошел, как марионетка, чувствуя, как каждое ее прикосновение, каждый ее вздох рядом – это шаг по краю пропасти. Он бросил беглый, панический взгляд по сторонам, пытаясь угадать, где притаился Гнида, и почувствовал себя еще хуже. Потому что где-то там, в тени или на крыше, наверняка был и другой наблюдатель. Тот, для кого эта сцена была не спектаклем, а личным оскорблением. И Лоренцо был в ее центре.
«Просто игра, просто игра, просто игра…» – бормотал он про себя, позволяя Зуле вести его через толпу, чувствуя, как холодный пот стекает у него по спине под дорогой, но уже промокшей от страха рубашкой. Его план «держать дистанцию» разбился в прах в первую же секунду. Теперь он мог только надеяться, что гоблин обладает нечеловеческим самообладанием и понимает, что это – часть спектакля. Хотя, судя по байкам Везунчика, в вопросах «Кровь-в-плоти» самообладание у гоблинов имело свойство испаряться.
***
Кривые Руки нашел идеальную точку для наблюдения – плоскую крышу низкого склада напротив площади. Отсюда был виден и фонтан, и подходы к лавкам. Он лежал на животе, не шевелясь, слившись с тенью от высокой трубы. Его глаза, узкие щелки, неотрывно следили за двумя фигурками внизу.
Рядом с ним с легким пыхтением устроился Везунчик, достав из-за пазухи свою флягу и потрепанную подзорную трубу.
– Ну и ну, – хрипло пробормотал старик, поднося трубу к глазу. – Наша Ледышка-то разошлась! Смотри-ка, как она за ручку-то его держит. Прямо прилипла, как репейник. А он… ха-ха! Бледный, как полотно. Коленки-то у него, поди, трясутся.
Кривые Руки не ответил. Он просто смотрел. Его лицо было каменной маской, но сухожилия на шее напряглись, как стальные тросы. Он видел, как Зула улыбается, как кокетливо опускает глаза, как ее пальцы сжимают локоть Лоренцо. Каждое ее движение было идеально сыграно – слишком идеально для его спокойствия. Где-то в глубине, под слоями холодного расчета, шевелилось темное, ревнивое чувство, которое он яростно подавлял. Это была игра. Его же игра. Он сам все это придумал.
Внизу Зула, казалось, вошла во вкус. Она смеялась чуть громче, чем нужно, чуть настойчивее держала Лоренцо под руку. Они подошли к лоточнику со сладкой ватой – розовыми, воздушными облаками на палочках.
– Ой, Лоренцо, смотрите, какая прелесть! – воскликнула она, указывая на вату. – Купите мне, пожалуйста! Я в детстве о такой мечтала!
Лоренцо, чей разум уже был на грани паники от ее близости, машинально отказался, следуя своему внутреннему уставу «минимум контактов, минимум жестов»:
– Это… негигиенично, дорогая. И для фигуры вредно. Лучше я куплю вам что-нибудь… более изящное.
В голове Лоренцо: «О, нет. Нет-нет-нет. Почему я сказал «дорогая»? Черт! И «негигиенично»?! Она же сейчас… она сейчас что-нибудь сделает. Что-нибудь ужасное. Где Гнида? И где этот проклятый гоблин?! Он же все видит! Видит ли он, что я пытаюсь держать дистанцию? Он видит, как она ко мне прижимается, а я… я ничего не могу сделать?»
Зула надула губки. Игривое выражение сменилось на обиженно-капризное – такой идеальной маской разочарования, что любой сторонний наблюдатель проникся бы к ней симпатией.
– Какой вы… скучный, – протянула она, и ее голос стал тихим, чуть дрожащим. – Все «нельзя», все «вредно»…
И тогда она сделала нечто, от чего у Лоренцо чуть не остановилось сердце. Она еще сильнее прижалась к нему всем телом, а ее свободная рука поднялась. Она начала водить указательным пальцем по его груди, прямо над сердцем, медленно, ритмично, будто рисуя круги на дорогой ткани его кафтана.
– Ну купите… – прошептала она, глядя на него снизу вверх, и в ее зеленых глазах, казалось, стояли настоящие слезы обиды. – Я буду такой хорошей… Обещаю. – Ее палец скользнул выше, к ключице, и ее губы оказались в сантиметре от его подбородка.
В голове Лоренцо: «Она убивает меня. Она медленно и с наслаждением меня убивает. Этот палец… он как раскаленная игла. Я чувствую, как сквозь ткань горит кожа. Она знает. Она знает, что я в ужасе. И она издевается. И все это видят. И Гнида, и… о, боги… Длинноухий. Он сейчас выйдет из тени и перережет мне горло прямо здесь, на площади. Этот палец – моя смерть. Я это чувствую.»
– Х-хорошо, – хрипло выдавил он, отводя взгляд, не в силах больше выдерживать этот двойной пресс – ее театральных ласк и воображаемого взгляда гоблина. – Только… только не надо так. Пожалуйста.
Он почти вырвал свою руку и, дрожа, полез за монетами, чтобы купить эту чертову сладкую вату, которая теперь казалась ему символом его собственной гибели.
***
На крыше Везунчик фыркнул, опуская подзорную трубу.
– Ох, и душка же наша Ледышка! Смотри-ка, как она его мучает. Пальчиком-то водит… Прямо эпическая пытка для щеголя. Бедолага, он сейчас, кажется, обмочится.
Кривые Руки молчал. Его пальцы вцепились в край крыши так, что побелели костяшки. Он видел этот палец на груди Лоренцо. Видел, как она прижимается. Видел ее приподнятое, «обиженное» личико. И гнев, жгучий и иррациональный, поднимался в нем, как черная лава. Это была игра. Его план. Но видение этого… этого прикосновения к тому, кто даже не смел думать о ней в таком ключе, выжигало в нем всякую логику.
– Молодец, – наконец проскрипел он, и в его голосе звучало нечто такое, от чего Везунчик невольно отодвинулся на полшага. – Играет убедительно. Слишком убедительно. Надо будет… обсудить с ней некоторые детали исполнения. После спектакля.
Его взгляд, прикованный к парочке внизу, стал еще холоднее. Лоренцо уже не просто разменная монета. Он стал живым воплощением того, через что Кривые Руки вынужден был пропустить Зулу ради плана. И за это, гоблин поклялся про себя, красавчик заплатит. Рано или поздно. Но сполна. А пока… пока нужно было досмотреть этот адский спектакль до конца, не сводя с нее глаз, готовый в любой миг превратиться из режиссера в палача, если что-то пойдет не так.
***
Площадь у фонтана внезапно перестала существовать для Лоренцо. Весь мир сузился до розового, липкого облака на палочке, которое лоточник с ухмылкой протянул ему, и до сияющих, торжествующих глаз Зулы.
Она, получив вожделенную сладкую вату, радостно захлопала в ладоши, как маленький ребенок.
– Спасибо, Лоренцо, вы самый чудесный! – воскликнула она и, поднявшись на цыпочки, чмокнула его в щеку.
Это был легкий, быстрый, почти невесомый поцелуй. Но для Лоренцо он прозвучал, как выстрел. В его висках застучало. «Щека. Она поцеловала меня в щеку. На людях. Гнида видит. Гоблин… О, боже, гоблин ТОЧНО видит. Это смерть. Это конец. Моя щека теперь помечена для смерти.»
Но Зула, казалось, и не думала останавливаться. С довольным видом она отщипнула кусочек ваты, липкие нити потянулись за ее пальцами. И затем она… поднесла этот кусочек к его губам.
– На, попробуй! – сказала она с такой теплой, обволакивающей настойчивостью, что отказаться было бы верхом невежливости для любого кавалера. – Вкусно же!
Ее пальцы с липкой розовой ватой оказались в сантиметре от его рта. Лоренцо замер, глядя на нее широко открытыми глазами. Его мозг отказывался работать. Протокол, инструкции, страх – все смешалось в одну кашу. Он механически открыл рот, и она положила туда сладкий, тающий комочек.
А потом… потом она облизала свои липкие пальцы. Медленно, с явным наслаждением, проводя кончиком языка по подушечкам, ее взгляд при этом был прикован к его лицу, полному немого ужаса.
В голове Лоренцо: «Облизывает пальцы. Она облизывает пальцы. После того, как кормила меня. Это… это интимно. Это ужасно интимно. И все это на площади. На глазах у его шпиона. И на глазах у… него. Я чувствую его взгляд на своей спине. Он как раскаленное жало. Она меня убивает. Она наслаждается этим. Она знает, что я умру после этого. И она кормит меня сладкой ватой. И облизывает пальцы. Боги, почему я согласился на это задание? Почему?»
Он стоял, жуя безвкусную, приторную массу, чувствуя, как сладость смешивается со вкусом страха на языке. Его щека, где ее губы оставили невидимый, но пылающий след, горела. Он был марионеткой в ее руках, и каждая ее уловка затягивала петлю на его шее туже.
***
На крыше Везунчик сначала замер, потом издал звук, средний между хриплым смешком и удушьем. Он опустил подзорную трубу, вытирая слезы.
– Ох, е-мое… – выдавил он, давясь от смеха. – Нет, это уже слишком! Кормит с руки! Прямо как голубка ручного! И пальчики облизывает… Эпично! Просто эпический уровень издевательства! Бедный красавчик, он сейчас, кажись, в обморок грохнется. Смотри-ка, как он жует – будто гвозди глотает!
Кривые Руки не смеялся. Он даже не дышал, казалось. Он лежал неподвижно, и только его глаза, горящие в тени капюшона желтым, ядовитым огнем, выдавали бурю внутри. Он видел этот поцелуй в щеку. Видел, как ее пальцы касаются его губ. Видел, как ее язык скользит по ее же пальцам – томный, провокационный жест, который даже со стороны смотрелся откровенно.
В его гоблинской натуре, в тех самых темных инстинктах, что-то зарычало и рванулось на волю. Ревность, чистая, примитивная и всепоглощающая, смешалась с яростью от собственного бессилия. Он велел ей играть эту роль. Он допустил это. И теперь должен был наблюдать, как она играет ее слишком хорошо, слишком убедительно, заходя на территорию, которую он, даже в рамках спектакля, хотел бы оставить неприкосновенной.
Его пальцы сами собой потянулись к рукоятке одного из черных клинков за спиной. Не для того, чтобы броситься вниз – нет. Просто чтобы ощутить холодную сталь, напоминающую о контроле, которого ему так не хватало в этот момент.
– Она… переигрывает, – наконец проскрипел он, и его голос был настолько тих и хрипл, что Везунчик едва расслышал.
– Переигрывает? – фыркнул старик. – Да она его живьем съесть собирается, вот что! И все по твоему же плану, ушастый! Сам виноват. Надо было инструкцию точнее давать: «обнимать можно, кормить с руки – ни-ни!»
Кривые Руки не ответил. Он просто смотрел, как Зула, счастливая и довольная, откусывает теперь уже от своей ваты, продолжая болтать с совершенно убитым Лоренцо. Гоблин поклялся себе, что вечерний «разбор полетов» с Ледышкой будет долгим, подробным и очень, очень серьезным. А что до красавчика… ну, с ним он разберется позже. Отдельно. Очень тщательно. Эпичный счет к нему только что вырос в геометрической прогрессии.
Зула, закончив с ватой и вытерев руки о платочек (к облегчению Лоренцо), слегка вздохнула.
– Что-то прохладно стало… Выпила бы чего-нибудь горяченького. Чайку, может.
Лоренцо, ухватившись за эту возможность как за соломинку, мгновенно оживился. Отойти, ненадолго вырваться из этого поля ее разрушительного обаяния – это было благословением.
– Конечно! Я сейчас, мигом! – он почти побежал к ближайшей харчевне с вывеской в виде дымящегося котла.
Зула осталась у фонтана, оглядываясь по сторонам. Ее взгляд скользнул по прилавкам, остановившись на лотке старого, обветренного торговца, продающего всякую дребедень: ржавые шестеренки, потускневшие пуговицы, сломанные безделушки. Среди этого хлама что-то блеснуло – не ярко, а глухо, притягивая взгляд.
Она подошла ближе. На потертом лоскуте кожи лежал амулет. Это был невзрачный, грубо обработанный камень дымчато-серого цвета, пронизанный естественным отверстием, сквозь которое был продет прочный кожаный шнурок. На шнурке ниже камня висели три бусины, краски на которых давно выцвели, но угадывались их первоначальные цвета: одна желтоватая, другая – зеленовато-голубая, третья – темная, почти черная, но с оттенком запекшейся крови.
Амулет был простым, даже примитивным. Но в нем была какая-то… правильность. Суровая, честная красота вещи, сделанной не для продажи, а для жизни. Зула почувствовала странный, мгновенный порыв. Ее рука сама потянулась к нему. Она взяла его в ладонь. Камень был прохладным и шершавым, бусины – гладкими от времени и множества прикосновений.
«Я хочу это», – мелькнуло у нее в голове с такой внезапной и ясной силой, что она сама удивилась. Не потому что это красиво или дорого. Просто… хотелось. Как будто эта безделушка должна была принадлежать ей.
В ее глазах на секунду вспыхнуло это желание – яркое и немудреное.
Но тут она услышала шаги. Лоренцо возвращался, неся два дымящихся глиняных кружки. Зула быстро, почти с чувством вины, положила амулет обратно на лоскут и отвернулась, делая вид, что просто разглядывала безделушки.
***
На крыше Кривые Руки, наблюдавший за ней в подзорную трубу, замер. Его дыхание перехватило. Он узнал этот амулет мгновенно, даже с такого расстояния, по форме камня и расположению бусин.
Дах’ар кхан’торр. «Сердце Пустоши».
Амулет гоблинских кочевников. Его предков. Не украшение. Не оберег в привычном понимании. Символ. Камень – это стойкость путника, его костяк, его незыблемость перед ветрами Пустоши. Янтарная бусина – огонь очага, тепло дома (пусть даже кочевого), то, что согревает изнутри. Бирюзовая бусина – вода небес, редкий дождь, надежда, что ведет вперед. Темно-красная бусина – кровь рода, связь с предками, память и долг.
Такой амулет мог быть личным, переданным от матери к дочери, от отца к сыну. Или сделанным для себя в момент важного решения. Его не продавали. Его теряли. Или оставляли на телах павших, чтобы душа нашла дорогу к очагам предков.
И она… она потянулась к нему. В ее глазах, которые он видел крупно через линзу, было чистое, необъяснимое желание. Не жадность, не расчет. Просто «хочу». Как ребенок.
Что-то в груди гоблина екнуло – резко и болезненно. Этот амулет был куском его мира, его почти забытого прошлого, куском души его народа. И ее рука потянулась к нему, как к чему-то родному.
– Эй, ушастый, что случилось? – хрипло спросил Везунчик, заметив, как гоблин застыл. – Аль Ледышка что опять выкинула?
Кривые Руки не ответил. Он смотрел, как Зула, бросив взгляд на возвращающегося Лоренцо, отворачивается от лотка. Как ее поза говорит о легком сожалении. Как торговец, поймав ее взгляд, безнадежно машет рукой – мол, бери, даром отдам, все равно не купят.
Он видел это. И решение созрело в нем мгновенно, кристально ясное.
– Везуныч, – проскрипел он, не отрывая взгляда от торговца. – Спускайся. Подойди к тому старому хрычу у лотка с железом. Купи у него амулет. Камень на шнурке с тремя потускневшими бусинами. Дай ему… дай ему за него серебряную монету. Не торгуйся. Просто купи и принеси сюда.
Везунчик поднял бровь, но спорить не стал. Что-то в тоне гоблина не оставляло места для вопросов.
– Амулет… серебряная монета… понял, – пробормотал он, с трудом поднимаясь. – Эпичные покупки по ходу дела.
Пока Везунчик, кряхтя, сползал с крыши, Кривые Руки снова навел трубу на Зулу. Она уже взяла кружку из рук Лоренцо, что-то говорила, улыбалась. Но ее взгляд еще раз скользнул в сторону лотка. Мимоходом. Быстро. Но он это поймал.
Она положила амулет на место, но ее глаза выдали желание. И он, Длинноухий, это желание исполнит. Не сейчас. Не при Лоренцо и не при Гниде. Потом. Тихо. Как должно быть. Потому что если что-то из его сурового, безжалостного мира тронуло ее душу… то это что-то должно принадлежать ей. Просто потому, что она захотела. И потому, что это – частичка его самого, которую он, сам того не зная, искал, кому бы доверить.
***
После истории со сладкой ватой и амулетом Зула, казалось, немного успокоилась. Или просто сменила тактику. Когда Лоренцо, все еще бледный и немного потрепанный, указал на свободную скамейку у стены невдалеке от фонтана, она охотно согласилась.
– Давайте присядем, ножки устали, – сказала она с легким, уставшим вздохом, который прозвучал удивительно естественно.
Они уселись. Скамейка была узкой. Зула, недолго думая, снова придвинулась к нему вплотную. Потом, пока он сидел, окаменев, с кружкой чая в руке, она проделала следующий маневр: она взяла его свободную руку – ту, что не держала кружку, – мягко, но неотвратимо сняла ее с его колена, перекинула через свои плечи и устроилась под этим импровизированным «навесом», прижавшись боком к его груди.
– Вот так гораздо уютнее, правда? – прошептала она, поднимая на него глаза, и в ее взгляде была довольная, почти кошачья усмешка.
Лоренцо сидел, как истукан. Его рука, лежащая на ее плече, была неестественно прямой и тяжелой, как деревянная. Он чувствовал тепло ее тела через тонкую ткань платья, ее рыжие волосы, касающиеся его подбородка. Он сидел, боясь пошевелиться, боясь дышать, и с отчаянием наблюдал, как она с довольным видом отхлебывает свой чай, ее пальцы нежно обхватывают глиняную кружку.
В голове Лоренцо: «Она положила мою руку на себя. Сама. Это уже не просто прикосновение. Это… обладание. Со стороны это выглядит так, будто я ее обнимаю. Будто она моя. Гнида наверняка ликует. А гоблин… О, боже, гоблин сейчас, наверное, точит нож о камень крыши. Я не могу это убрать. Если я уберу руку, это будет грубо, это разрушит образ. Если оставлю… это подпись под моим смертным приговором. Она пьет чай. Она довольна. А я сижу здесь, в аду, с рукой на плече у смертного приговора в платье. Почему я не стал портным? Почему?»
Он машинально поднес кружку ко рту, но чай казался ему безвкусным, а его глотка была пересохшей от страха.
***
На крыше Везунчик уже вернулся, сунув в карман какой-то небольшой сверток. Увидев новую картину, он снова зашелся тихим, давящимся смехом.
– Ну все, – хрипел он, вытирая глаза. – Теперь он ее официально обнял. По собственной воле, как миру видится. Красавица под боком, чаек… Идиллия! Жених да невеста! Только жених-то, глянь, будто на иголках сидит. Бедолага, ему бы сейчас не чаю, а успокоительного зелья от Шепот, да побольше.
Кривые Руки не смеялся. Он смотрел. Его взгляд был прикован к тому месту, где рука Лоренцо лежала на плече Зулы. Он видел неестественную скованность этой руки, видел, как Лоренцо напряжен, как будто вот-вот сорвется. Но для стороннего наблюдателя, для Гниды, который, должно быть, прятался где-то в толпе, эта картина говорила лишь об одном – успех. Красавец очаровал дикарку, она ему доверяет, позволяет прикасаться, ищет близости.
Это и была цель. План работал безупречно.
Но вид этой чужой руки на ней, даже такой мертвой и испуганной, заставлял что-то темное и опасное бушевать в нем. Его собственные пальцы снова сжались в кулаки. Он представлял, как подходит, с хрустом ломает эту изящную, ненужную кисть и отбрасывает прочь ее владельца.
– Держится, – наконец проскрипел он, и это было похоже на скрежет камня. – Дурак держится. Боится пошевелиться. Хоть в этом он проявил какую-то жалкую мудрость.
– А наша-то не боится, – заметил Везунчик. – Сидит, как на троне. Чаек попивает, на солнышке греется. Вошла в роль, не оторвать.
– Да, – коротко согласился Кривые Руки, и в этом слове была бездна невысказанных эмоций. – Вошла. Слишком уж. Придется напомнить ей после, где заканчивается спектакль и начинается… реальность.
Он продолжал наблюдать, его тело было напряженной струной, готовой сорваться в любой момент, если хоть что-то пойдет не так. А Зула, казалось, наслаждалась и теплом чая, и солнечными лучами, и своей властью над жалким, перепуганным красавчиком, совершенно не подозревая (или делая вид, что не подозревает), какую бурю ее игра вызывает на соседней крыше. Для нее это была месть за прошлое, контроль над ситуацией и… странное, новое ощущение – что она может быть такой: дерзкой, соблазнительной, играющей на чужом страхе. И это ощущение было опасным, пьянящим и… очень приятным.
Солнце начало клониться к горизонту, окрашивая площадь в золотистые и багровые тона. Зула, сделав последний глоток остывшего чая, с легким, искусственным вздохом поставила кружку на скамью.
– Мне пора, Лоренцо, – сказала она, и в ее голосе звучала легкая, наигранная грусть. – Гильдия… дела. Вы знаете.
Лоренцо, который последний час провел в состоянии, близком к кататоническому ступору, наконец ожил. Надежда, слабая и трепетная, блеснула в его глазах. Конец. Конец этому кошмару.
– Конечно, конечно! – заторопился он, с облегчением снимая свою окаменевшую руку с ее плеча. – Я вас провожу?..
– Нет-нет, не стоит, – она мягко остановила его, вставая и поправляя платье. – Я сама дойду. Мне еще кое-что по пути нужно.
Она повернулась к нему, и на ее лице снова расцвела та самая, теплая, очаровательная улыбка, что была в начале свидания. Затем она сделала последний, финальный штрих в своей роли. Она шагнула вперед, обвила его руками за шею и крепко прижалась к его груди, положив голову ему на плечо.
– Спасибо вам за чудесный день, – прошептала она так, что, казалось, ее слова предназначены только для него. – Он был… особенным.
Для Лоренцо это объятие стало последней каплей. Его тело напряглось до предела. Он стоял, не смея обнять ее в ответ, его руки беспомощно повисли по бокам. Он чувствовал тепло ее тела, запах ее волос, стук ее сердца (или это стучало его собственное, готовое выпрыгнуть из груди?). В его голове пронеслось: «Конец. Все. Она уходит. Гнида увидел. Спектакль окончен. Я выжил? О, боги, пожалуйста, пусть я выжил. И пусть он… пусть он тоже это видел и понял, что это была всего лишь игра. Только игра.»
Зула продержалась в объятии несколько секунд, потом отстранилась, еще раз улыбнулась ему – уже более сдержанно, «девичьи» – и, повернувшись, пошла прочь, растворяясь в вечерней толпе, даже не оглянувшись.
Лоренцо остался стоять у скамьи, чувствуя себя одновременно опустошенным и невероятно счастливым от того, что все кончилось. Он глубоко, с дрожью вздохнул и, стараясь не бежать, но двигаясь достаточно быстро, направился в сторону «Заезжего двора», жаждая одиночества, тишины и, возможно, очень крепкого напитка.
***
На крыше Кривые Руки следил за этим прощанием, не моргая. Когда Зула прижалась к Лоренцо, его челюсти сжались так, что, казалось, вот-вот треснут зубы. Он видел ее довольное лицо, прижатое к груди этого ничтожества. Видел, как тот стоит, словно столб, но для внешнего наблюдателя эта картина говорила лишь о взаимной нежности.
– Финиш, – хрипло констатировал Везунчик, опуская трубу. – Ледышка ушла, красавчик поплелся, Гнида, поди, уже мчит с отчетом к своему боссу. Спектакль удался. Все живы. Пока что.
Он вытащил из кармана небольшой сверток из грубой ткани и протянул гоблину.
– Держи. Твой амулет. Старый хрыч так обрадовался серебряной монете, что чуть со скамейки не упал. Говорил, что эта штука валялась у него лет десять, и никто даже не смотрел.
Кривые Руки взял сверток. Развернул его. На ладони лежал тот самый Дах’ар кхан’торр. При вечернем свете он выглядел еще более потрепанным и древним. Гоблин осторожно провел большим пальцем по шершавому камню, потом по гладким, стертым бусинам. Что-то в его груди сжалось – но на этот раз не от ярости, а от чего-то теплого и щемящего.
– Спасибо, – коротко кивнул он, заворачивая амулет обратно и убирая его во внутренний карман куртки, поближе к сердцу.
– Мне за ним следовать? – кивнул Везунчик в сторону, куда скрылся Лоренцо.
– Да, – Кривые Руки встал, его движения снова стали собранными и энергичными, как будто ночь без сна и дневное напряжение ничего для него не значили. – Убедись, что он добрался до «Двора». И что не пытался ни с кем связаться по пути. Особенно – с Гнидой. Я пойду за Ледышкой.
– Понял, – Везунчик с одобрением крякнул. – А с ней… ты там поаккуратней. Она сегодня, я гляжу, самого себя из тебя вытянула. Могла и заиграться.
– Не заигралась, – холодно ответил Кривые Руки, но в его глазах промелькнула тень того, что Везунчик мог бы назвать… нежностью, смешанной с суровой решимостью. – Она сделала то, что нужно. А теперь я сделаю то, что нужно мне.
Он спрыгнул с крыши на соседний балкон, а оттуда – в темный переулок, бесшумно растворяясь в наступающих сумерках, как тень, следующая за другой тенью – той, что была Зулой. Везунчик же, похрюкивая, стал спускаться по пожарной лестнице, чтобы проследить за трепетным «женихом». Вечер обещал быть интересным, а у него была своя роль в этом эпичном представлении – роль надзирателя и, при необходимости, палача.
***
Зула шла по пыльной, знакомой тропинке, ведущей к ангару. Солнце уже почти село, окрашивая Пустошь в багровые тона. Первый прилив адреналина от спектакля схлынул, оставив после себя усталость, раздражение и… странную пустоту.
– …гхрн'так вен зилк'тарак, – выругалась она себе под нос, коверкая грубые гоблинские ругательства, которым научилась от Кривые Руки. День выдался долгим, нервным, и каждая мышца в ее теле ныла от постоянного напряжения и необходимости быть «милой и очаровательной».
– Изображать дурочку, хихикать, кормить его этой липкой дрянью… – она продолжала бухтеть, сбивая с туфли комок глины. – Хоть бы помыться сейчас. Все липкое. И воняю этим… этим парфюмным болваном.
Но хуже всего были ноги. Туфли, которые она надела для «образа», оказались не предназначены для долгой ходьбы по булыжникам площади. Каждый шаг теперь отдавался жгучей болью. Дойдя до более-менее ровного участка тропы, она не выдержала. Прислонившись к старой, ржавой арматуре, торчащей из земли, она с трудом нагнулась и начала стаскивать туфли.
– А-а-ай, черт! – взвизгнула она, когда кожаная подкладка отодралась от раны. На ее пятках и мизинцах краснели сочные, болезненные мозоли, а на одной пятке даже проступила кровь. Она стояла, держа в руках проклятую обувь, глядя на свои измученные ноги с чувством глупого, детского бессилия. Все было бы смешно, если бы не было так больно и досадно.
Именно в этот момент, когда она была максимально уязвима, расстроена и сосредоточена на своей боли, из сгущающихся сумерек прямо перед ней материализовалась тень.
Она не услышала шагов. Не почувствовала приближения. Просто подняла голову – и он был там. Кривые Руки. Стоял в нескольких шагах, его фигура была четко видна на фоне багрового неба. Капюшон был накинут, но его большие уши отчетливо вырисовывались силуэтом. Он смотрел на нее, на ее босые ноги, на туфли в ее руках.
Зула вздрогнула от неожиданности и на секунду инстинктивно отпрянула, прижимая обувь к груди, как щит.
– Ты!.. – вырвалось у нее, сердце екнуло от испуга. – Ты чего подкрадываешься как… как ты же!
Он не ответил сразу. Его взгляд скользнул с ее испуганного лица на ее ноги. Потом он медленно снял свой плащ и, не говоря ни слова, опустился перед ней на одно колено прямо на пыльную землю.
– Дай, – проскрипел он коротко, протягивая руку не к ней, а к туфлям.
Она, все еще ошеломленная, молча протянула ему проклятую обувь. Он взял их, одним резким, точным движением разломил каблуки, потом подошвы, превратив их в бесформенные клочья кожи и картона, и швырнул обломки в сторону кустов.
– Эй! – возмутилась было Зула, но он уже повернулся к ее ногам.
– Сиди, – приказал он, и в его голосе не было ни гнева, ни насмешки. Была просто констатация.
Он вытащил из кармана своего пояса небольшой, плоский флакон – стандартный гильдейский антисептик. И, не спрашивая разрешения, аккуратно взял ее за лодыжку. Его пальцы, шершавые и сильные, были на удивление нежны. Он поднял ее ногу, осмотрел повреждения при последнем свете заката, затем налил немного жидкости на чистый (относительно) край своего плаща и начал осторожно протирать ссадины и мозоли.
Зула зашипела от жжения, но не стала вырываться. Она сидела, опершись спиной о арматуру, и смотрела на его согнутую спину, на его сосредоточенное лицо в тени капюшона. Весь ее гнев, все раздражение куда-то ушли. Осталось только удивление и… щемящее чувство вины, которое вернулось с новой силой. Он не кричал. Не упрекал ее за переигрывание. Он… мыл ее ноги.
– Я… – начала она, но голос предательски дрогнул.
– Молчи, – отрезал он, не поднимая головы, заканчивая с одной ногой и переходя ко второй. – Потом поговорим. Сначала нужно добраться до ангара, чтобы Шепот посмотрела.
Закончив, он достал из другого кармана длинный, прочный бинт и быстрыми, умелыми движениями замотал ее самые болезненные места, чтобы ткань защищала раны от пыли и трения.
Потом он встал, отряхнул колени и повернулся к ней спиной, опускаясь на корточки.
– Забирайся, – сказал он просто. – Донесу.
Зула заколебалась на секунду, но боль в ногах была сильнее гордости. Она вздохнула, обвила руками его шею, и он легко поднял ее, посадив себе на спину, как ребенка. Он был невысок, но невероятно силен и устойчив.
Она прижалась щекой к его капюшону, чувствуя знакомый запах – металла, кожи, пыли и чего-то неуловимого, что было просто им. Гнев и раздражение начали таять, сменяясь усталостью и странным облегчением.
Он пошел по тропе к ангару, его шаги были мерными и уверенными. Они шли в тишине, нарушаемой лишь скрипом его ботинок по щебню и ее собственным дыханием у него за спиной. Ее лицо было уткнуто в его капюшон. Чувство вины и странной уязвимости душило ее.
– Ну давай, – прошептала она наконец, ее голос приглушенно прозвучал у него прямо над ухом. – Говори. По поводу моего… представления сегодня. Я знаю, ты кипишь.
Кривые Руки несколько секунд молчал, только его шаги стали чуть тверже.
– Кипеть – бесполезно, – наконец проскрипел он, и его голос был ровным, аналитическим, как на разборе задания. – Ты сыграла свою роль. Гнида должен быть доволен. Цель достигнута.
Он сделал паузу, переступая через валун.
– Но такие игры, Ледышка… с такими, как Лоренцо, – он произнес это имя с легким, презрительным шипением, – могут плохо кончиться. Ты заходишь слишком далеко в чужую голову. Играешь с огнем. А огонь, даже фальшивый, может обжечь. Или разжечь то, что потом не погасить. Ты сегодня кормила его с руки. Ты позволила ему… ощутить себя в роли. Даже если он трус и ничтожество, такие вещи меняют человека. Делают его опаснее, потому что он начинает верить в свою иллюзию.
Он снова замолчал, и Зула чувствовала, как напряглись мышцы его спины под ее руками.
– А то, что было вчера… – он произнес это уже иначе. Тяжелее.
Зула прижалась к нему сильнее, ее пальцы сжали ткань его рубашки.
– Я думала… тебе понравится, – выдохнула она, и в ее голосе не было прежней дерзости, только смущение и неуверенность. – Или… что ты хотя бы поймешь. Это… это была не игра.
Она замолчала, собираясь с мыслями, с мужеством, чтобы сказать дальше.
– Я не пыталась тебя дразнить, я хотела… – она замялась, подбирая слова, которые не приходили ей в голову раньше. – Я хотела показать, что… что я не боюсь. Тебя. Себя с тобой. И что… что я тоже могу. Что между нами может быть… не только драки и тренировки. Что я… – ее голос стал совсем тихим, – …что я этого хотела. Сама. Не для спектакля.
Он резко остановился. Не потому что что-то увидел, а будто ее слова ударили его физически. Он стоял, держа ее на спине, и Зула чувствовала, как его дыхание на мгновение перехватило.
Потом он медленно, очень медленно продолжил путь, но шаги его уже не были такими твердыми.
– Ледышка… – его голос прозвучал хрипло, с непривычной для него неуверенностью. – Ты… ты не понимаешь, во что играешь. Не с Лоренцо. Со мной.
– Я не играю, – настойчиво, почти сердито прошептала она ему в капюшон. – Я вчера не играла. И сейчас не играю. Я устала играть. С ними. С тобой… иногда. Я просто… хочу.
Он снова замолчал. Дошли до ворот ангара. Он не стал ставить ее на землю, а прошел внутрь, прямо к их углу, и только там, в тени, у их койки, осторожно опустил ее на матрас.
Он остался стоять перед ней, снял наконец капюшон. Его лицо в полумраке выглядело усталым, изможденным, но его глаза горели – не гневом, а каким-то сложным, глубоким смятением.
– «Хочешь», – повторил он ее слово, и оно прозвучало на его скрипучем языке странно, почти священно. – Это… опасно, Зула. Для тебя. Потому что я… я не Лоренцо. Я не умею в эти салонные игры. У меня… все по-другому. Серьезнее. Глубже. И если что-то пойдет не так… – он не договорил, но она поняла. Он боялся не за себя. Он боялся, что может причинить ей боль. Не физически. А как-то иначе, хуже.
Он отвернулся, чтобы скрыть выражение лица.
– Ладно. Отдыхай. Ноги дай Шепот посмотреть. А я… мне нужно проверить, как там наш «жених» добрался.
Но она поймала его за руку, прежде чем он успел уйти. Ее пальцы сжали его запястье.
– Длинноухий, – сказала она тихо, но твердо. – Я не просила тебя быть безопасным. Я прошу тебя… быть рядом. Даже если это «опасно». Потому что с тобой… я не боюсь по-настоящему.
Он замер, глядя на ее руку на своей. Потом медленно, как будто против своей воли, повернул свою ладонь и накрыл ее руку своей, сжав ее в теплом, шершавом захвате.
– Дурочка, – проскрипел он, но в этом слове не было оскорбления. Была… капитуляция. И обещание. – Ладно. Будем… рядом. Но медленно. Осторожно. Гхун’та?
Она кивнула, и слабая, но настоящая улыбка тронула ее губы.
– Поняла.
Он отпустил ее руку, кивнул и ушел в темноту ангара, оставляя ее сидеть на койке с перебинтованными ногами, с сердцем, полным странного, тревожного, но невероятно теплого чувства. Их игра закончилась. Начиналось что-то новое. И оба они, кажется, даже не представляли, насколько это «новое» изменит их и все вокруг.
***
Дорога в «Заезжий двор» для Лоренцо была похожа на бегство сквозь кошмар. Каждый шорох в переулке заставлял его вздрагивать, каждая тень казалась низкой, ушастой фигурой с холодными глазами. Он шел, почти бежал, не оглядываясь, пока не влетел в знакомую убогую дверь и не рухнул на пол в номере, прислонившись спиной к стене, как загнанный зверь.
Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Перед глазами все еще стояли ее глаза, ее улыбка, ее руки, ее тело, прижатое к нему… и ее палец, медленно водивший по его груди. Но теперь эти воспоминания смешивались с животным страхом, который он чувствовал, словно физическое присутствие в комнате. Страх перед гоблином.
– Ну что, красавчик, прогулка удалась? – раздался из темноты хриплый голос.
Лоренцо вздрогнул и вжался в стену. Везунчик сидел на кровати, зажигая крошечную масляную лампу. Его мутные глаза смотрели на Лоренцо с каким-то почти научным интересом.
– Он… он видел? – выдохнул Лоренцо, даже не пытаясь скрыть панику. – Все видел? Как она… как я…
– Видел, – кивнул Везунчик, отхлебывая из своей вечной фляги. – От и до. С крыши. Со своей чертовой трубой. Даже я, грешным делом, подсматривал. Эпичное зрелище.
– И что… что он? – Лоренцо сглотнул, его горло было сухим. – Он сказал что-нибудь? Он… он злился?
Везунчик прищурился.
– Злился? – Он задумался, как бы подбирая слова. – Не то чтобы. Он был… холоден. Как лед на глубине. Говорил, что ты держался молодцом. Что боишься пошевелиться. Жалкую мудрость проявил, типа. – Старик фыркнул. – Но когда она тебя покормила с руки… ох, ушастик тогда аж скрипеть начал. Тишина такая от него шла, что аж страшно. Я думал, крыша под ним провалится.
Слова Везунчика добили Лоренцо. Он закрыл лицо руками.
– Я не хотел! Я ничего не делал! Это она! Она все делала! Она схватила мою руку, она прижалась, она… она кормила меня!
– Знаю, знаю, – успокаивающе протянул Везунчик. – Я ж видел. Ты был как столб обреченный. Но со стороны-то, со стороны, красавчик, смотрелось как милая парочка. И Гнида, поди, тоже так подумал. Миссия выполнена, казалось бы. Вот только…
Он наклонился вперед, и его дыхание, пахнущее дешевым самогоном, ударило в лицо Лоренцо.
– …вот только для Длинноухого есть одно «но». Она – его «Кхун’драх». Помнишь, про что я тебе толковал? Кровь-в-плоти. И даже если это был спектакль, даже если ты был просто марионеткой… твоя тряпичная рука лежала на его «плоти». Твои губы касались того, что она давала тебе (ну, почти касались). А его глаза это видели. И теперь в его гоблинской башке, где логика с инстинктами вечно воюют, к тебе приклеился ярлык. Не просто инструмент. Не просто шпион. А тот, кто посмел прикоснуться. Понимаешь разницу?
Лоренцо понял. Он понял слишком хорошо. Страх сменился леденящим, всепоглощающим ужасом. Он был обречен. Не сегодня, может быть. Не завтра. Но рано или поздно, когда его полезность иссякнет, гоблин сведет с ним счеты. Не за предательство или неудачу. А за то, что он осмелился. Даже будучи вынужденным.
– Что мне делать? – прошептал он, и в его голосе была настоящая мольба. – Я же не виноват!
– Виноват – не виноват… – Везунчик развел руками. – В нашем мире это редко имеет значение. Твоя единственная надежда – оставаться сверхполезным. Выполнять все, что он скажет, лучше некуда. Передавать Гниде только ту ложь, что он одобрит. И молиться, чтобы Гриль сам как-нибудь поскорее скончался, и надобность в тебе отпадет. А там… – он пожал плечами, – …может, и забудет. Хотя сомневаюсь. У него память, как у старого тролля на голодном пайке – долгая и злопамятная.
Лоренцо сидел, сжавшись в комок. Вся его изысканность, все его салонное изящество испарились, оставив лишь первобытный, дрожащий страх. Он был пешкой в игре между двумя хищниками, и оба могли раздавить его одним движением. И самый страшный хищник из двух уже мысленно приговорил его к смерти за преступление, которого тот не совершал.
– Ладно, не кисни, – с неожиданной (и абсолютно фальшивой) бодростью сказал Везунчик, хлопая его по плечу. – Жив пока – и хорошо. Давай-ка лучше в карты сыграем. На… на твои носки. Чтобы отвлечься. А там, глядишь, и эпичный день как-нибудь переживем.
Но Лоренцо уже не слышал. Он смотрел в одну точку на грязном полу, видя перед собой не карты, а два образа: сияющие, насмешливые зеленые глаза Зулы и холодные, желтые, безжалостные глаза гоблина. И понимал, что между ними для него нет выхода. Только медленное ожидание расплаты.
***
Тишина в номере «Заезжего двора» была тяжелой, как свинцовое покрывало. Лоренцо сидел, уставившись в пустоту, а Везунчик с нарочито громким шумом тасовал колоду, пытаясь (безуспешно) отвлечь красавца от его мрачных мыслей.
И тут дверь беззвучно приоткрылась. Не скрипнула, не стукнула – просто отъехала в сторону, впуская внутрь полосу тусклого света из коридора и… фигуру.
Кривые Руки не вошел. Он возник в дверном проеме, словно материализовался из самой темноты. Он был без плаща, в своей обычной темной, практичной одежде. Капюшон был сдвинут назад, и его лицо, освещенное слабым светом лампы Везунчика, казалось высеченным из старого, морщинистого камня. Его большие уши были неподвижны, а желтые глаза, холодные и не моргающие, сразу нашли Лоренцо.
Везунчик замер с картами в руках. Лоренцо же почувствовал, как по его спине пробежал ледяной пот, а сердце замерло, а потом забилось с бешеной силой. Это был тот самый взгляд. Взгляд хищника, оценивающего добычу.
Гоблин не спеша переступил порог и прикрыл дверь за собой.
– Везуныч, – проскрипел Кривые Руки, не отрывая взгляда от Лоренцо. – Выйди. Подыши воздухом. И проверь, не свистит ли где краник на втором этаже. Слышал, там течет.
Это была откровенная, грубая отсылка. Везунчик понял намек мгновенно. «Убирайся и не мешай.» Он кивнул, без тени обычного балагурства.
– Понял, понял, воздух проветрить, краники проверить… эпичные дела, – пробормотал он, шустро поднимаясь и выходя из комнаты, бросив на Лоренцо последний, почти жалостливый взгляд.
Дверь закрылась. Остались они вдвоем. Лоренцо и гоблин.
Кривые Руки медленно подошел и сел на стул напротив Лоренцо, который съежился еще сильнее. Гоблин не говорил. Он просто смотрел. Его взгляд был не яростным, не горящим. Он был… исследующим. Как будто он разглядывал не человека, а интересный, сложный механизм, который вот-вот придется разобрать.
– Ну что, красавчик, – наконец нарушил тишину Кривые Руки. Его голос был тихим, ровным, без интонаций. – Отдышался после… романтической прогулки?
Лоренцо попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип.
– Я… я все сделал, как вы сказали, – прошептал он. – Она… она сама…
– Знаю, – перебил его гоблин. – Я видел. Видел каждый твой шаг. Каждый твой вздох. Видел, как ты бледнеешь. Видел, как твои пальцы дрожат. – Он наклонился чуть ближе. – Ты боялся. Хорошо. Страх – это здоровая реакция. Он говорит о том, что ты еще не совсем идиот.
Лоренцо молча кивнул, не в силах отвести взгляд от этих пронзительных желтых глаз.
– Но вот что мне интересно, – продолжил Кривые Руки, сложив пальцы в замок. – Когда она прижалась к тебе… когда она кормила тебя с руки… в этот момент, в самой глубине, за всем этим страхом… было ли там что-то еще? Хоть капля удовольствия? Хоть искорка мысли: «А ведь она красивая. А ведь она моя, хоть и ненадолго»?
Лоренцо замер. Это был ловушка. Любой ответ мог стать смертным приговором. Признание – признание в «осквернении» его «Кхун’драх». Отрицание – могло быть принято за ложь, которую гоблин, как он верил, всегда раскусит.
– Н-нет, – выдавил он наконец, и его голос был полон искреннего, животного ужаса. – Только страх. Только… мысль о вас. О том, что вы видите.
Кривые Руки смотрел на него еще несколько долгих секунд, затем медленно откинулся на спинку стула. Казалось, он поверил. Или, по крайней мере, принял этот ответ.
– Хм. Значит, не совсем безнадежен. Инстинкт самосохранения работает.
Он помолчал, а потом его голос стал еще тише, но от этого еще более опасным.
– Запомни раз и навсегда, Лоренцо. Ты – инструмент. Грязная тряпка, которой вытирают пол, а потом сжигают. Она – не твоя. Не думай о ней. Не мечтай. Не допускай даже тени таких мыслей. Потому что если я хоть на секунду заподозрю, что где-то в закоулках твоего жалкого, парфюмированного мозжечка завелась мысль о ней, как о женщине… – гоблин не закончил. Он просто медленно провел указательным пальцем по собственному горлу.
Потом он встал.
– Завтра будешь докладывать Гниде. Скажешь, что прогресс есть, что девушка впечатлительная и доверчивая, но нужны еще время и… подарки. Большие. Дорогие. Напомни ему про «кольцо с бриллиантом», которое она якобы захотела. Выжми из Гриля побольше денег. И принеси их мне. Все до последней монеты. Понял?
– Понял, – прошептал Лоренцо, чувствуя, как слабость разливается по всему телу.
– Отлично. Тогда спи. Если сможешь.
С этими словами Кривые Руки развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился, оставив Лоренцо сидеть в полной тишине, разбитым, униженным, но… пока живым. Урок был усвоен. Границы были обозначены с убийственной ясностью. Он выжил еще один день. Но цена этого выживания – полное уничтожение его достоинства и постоянное, давящее знание, что над ним висит лезвие, которое может упасть в любой момент, по самой призрачной причине. И этот момент наступит обязательно. Просто вопрос времени.
***
Кабинет Гриля в этот час тонул в густых клубах дыма от его сигары и тяжелом запахе крови, смешанном с металлом. Сам босс «Когтей» восседал за массивным столом, полируя ствол тяжелого револьвера. Рядом, как всегда, стоял Шрам, его молчаливый теневой страж.
Дверь приоткрылась, и внутрь, извиваясь, проскользнул Гнида. Его глаза-буравчики метались по комнате, стараясь не задерживаться на лице босса.
– Ну? – прорычал Гриль, не поднимая глаз от оружия. – Докладывай. Наш красавчик справился?
– Справился, босс! – затараторил Гнида, потирая худые, нервные руки. – Встреча состоялась. Все как вы и хотели – публично, на виду.
– И? – Гриль прищурился. – Она пришла?
– Пришла! И… и выглядела совсем не так, как мы думали. Одетая, причесанная… даже улыбалась ему. И вела себя… – Гнида замялся, подбирая слова, – …очень доверчиво. Прямо как простая девчонка, которую кавалер в свет вывел.
Гриль на мгновение оторвался от револьвера.
– Доверчиво? Эта стерва, которая льдом моих ребят скосила?
– Ну, так видится со стороны, босс! – поспешил добавить Гнида. – Она его за ручку взяла, прижалась… даже… даже кормила его с руки сладкой ватой! А потом они на скамейке сидели, он ее обнимал, она чай попивала… картинка – загляденье!
Гриль медленно поставил револьвер на стол. Его толстые пальцы с силой вцепились в подлокотники кресла.
– Обнимал? – переспросил он, и в его голосе прозвучала опасная нотка. – Он ее трогал?
Гнида почувствовал, как по спине пробежали мурашки.
– Н-ну, да… руку на плечо положил. А в конце… в конце прощания она его обняла. Крепко так. И сказала, что день был чудесный.
В кабинете повисла тяжелая тишина. Гриль откинулся на спинку, его лицо, изуродованное ожогом и злобой, стало непроницаемым.
– Значит, клюнула. По-настоящему клюнула. Думает, он из Верхнего Города, с деньгами, с манерами… а он – наша приманка. – На его губах расползлась уродливая, довольная ухмылка. – Хорошо. Очень хорошо. А что сам Лоренцо? Он уверен, что ведет игру?
– Да, босс! – Гнида закивал. – Говорит, что она проста, как валенок. Что боится своей силы, ищет опоры. Что можно и дальше давить на эту слабину. Но… – Гнида сделал паузу для эффекта, – …просит денег. На подарки. Говорит, чтобы закрепить успех, нужно раскошелиться.
Гриль фыркнул.
– Жадная сука. Ну ладно. Деньги дадим. Не много. Но чтобы хватило на блестящую безделушку. Наш «жених» должен выглядеть убедительно. – Он посмотрел на Гниду. – А что с твоим планом? С пленкой и мотелем?
Гнида смущенно заерзал.
– Лоренцо говорит, что сейчас рано. Что ее гоблин-телохранитель слишком бдителен. Что нужно еще немного времени, чтобы отвлечь его или найти лазейку. Но что он работает над этим.
– «Работает над этим», – передразнил его Гриль с презрением. – Ладно. Пусть работает. Но не тяни. Мне надоело ждать. Скрипучий и его банда дышат на ладан, но пока они дышат – они как заноза в заднице. И эта ледяная стерва – их главный козырь. Нужно выбить его. Быстро. И грязно. Чтобы «Последний Шанс» даже пикнуть не успел.
Он снова взял револьвер.
– Так, Гнида. Передай красавчику: деньги он получит. Но в следующий раз, когда будешь с ним встречаться, я жду конкретного плана. Даты, времени, места. Пора заканчивать с этими нежностями и переходить к делу. Если он не справится… мы найдем ему замену. Более прямолинейную. Понял?
– Понял, босс! – Гнида вытянулся.
– Тогда вали. И следи за этим ублюдком Лоренцо. Чтобы не вздумал вести свою игру.
Гнида, сгибаясь в поклоне, выскользнул из кабинета. Гриль снова начал полировать револьвер, но его мысли были уже далеко. Он представлял, как эта рыжая ведьма, униженная и сломленная, будет лежать у его ног. Как Скрипучий будет смотреть, как гибнет его «надежда». А потом… потом он сотрет эту жалкую гильдию с лица Нижних Кварталов. И начнет с этой стервы. Публично. Чтобы все знали – «Когти» не прощают. И не забывают.
***
Кривые Руки вернулся в ангар глубокой ночью. Обычная суета здесь утихла, остались лишь дежурные огни и тихие звуки спящего лагеря. Он сразу направился в дальний угол, который служил ему импровизированным командным пунктом – к столу, заваленному картами, чертежами и обрывками бумаг.
Там его уже ждали. Рик стоял, прислонившись к стойке, его массивная фигура была неподвижна, а лицо, как всегда, ничего не выражало. Лир сидел на ящике поодаль, его поза была напряженной, а взгляд устремлен в пол – присутствие здесь после его предательства все еще было для него испытанием. И еще один – юркий «паучок», тот самый, что следил за Гнидой, ерзал на краешке стула, полный важности от своего задания.
Гоблин сбросил на стол свои клинки и опустился в кресло.
– Ну, докладывайте. По порядку.
Первым заговорил паучок, выпаливая информацию скороговоркой:
– Гнида после площади сразу к Грилю, в логово. Там был почти час. Потом вышел, довольный такой, и пошел в свой притон. По пути ни с кем не встречался. Разговоров по дороге не вел. Кажется, доволен.
– Доволен, – проскрипел Кривые Руки, делая пометку на клочке бумаги. – Значит, наш спектакль прошел на ура. Хорошо. Рик?
Рик, не меняя позы, отчеканил:
– Обстановка спокойная. За Зулой следил до ангара. Угроз не было. За ней вышел ты. Периметр чист. «Когти» активности не проявляли. Только стандартные патрули у своих границ.
– Лир? – Гоблин перевел взгляд на снайпера.
Лир поднял голову. Его глаза, обычно пустые, сейчас горели сосредоточенным, почти фанатичным огнем.
– С крыши «Старой Вышки» обзор полный. Гниду видел. Он наблюдал с балкона таверны «Три бочки». Один. Без сопровождения. На момент прощания… – Лир сделал едва заметную паузу, – …он достал из кармана портсигар и закурил. Расслабленный жест. Уверен в успехе. В поле зрения других подозрительных лиц не было. Я бы их заметил.
Кривые Руки кивнул. Отчет Лира был бесстрастным и точным, как и все, что он делал. После своего падения он пытался искупить вину такой вот безупречной службой.
– Значит, Гриль купился. Поверил в романтическую историю. – Гоблин усмехнулся, но улыбка не добралась до его глаз. – Теперь он будет ждать продолжения. И готовить свою грязную развязку. Нам нужно быть на шаг впереди.
Он посмотрел на паучка.
– Твоя новая задача – следить не только за Гнидой. Узнай, кто из «Когтей» обычно выполняет «мокрые» дела. Кто их головорезы, специалисты по похищениям и тихим убийствам. Составь список. Имена, приметы, привычки.
– Понял, Длинноухий! – паучок тут же сорвался с места и исчез в темноте.
– Рик, – Кривые Руки перевел взгляд на гибрида. – Завтра усиленная тренировка с Зулой. Но не только магия. Тактика. Как действовать в толпе, как отсекать преследователей, как определить засаду. Она должна быть готова ко всему. И… – он понизил голос, – …проверь ее ноги. Шепот уже обработала, но нужно убедиться, что заживает.
Рик молча кивнул.
– Лир, – голос гоблина стал чуть жестче. – Ты остаешься на крышах. Но теперь твоя зона – не только площадь. Проработай маршруты от ангара до всех потенциально опасных мест в наших и соседних кварталах. Найди точки, с которых можно контролировать эти пути. Если Гриль захочет действовать – он попробует перехватить ее в движении. Мы должны это предвидеть.
– Сделаю, – коротко ответил Лир, и в его голосе была твердая решимость.
Кривые Руки откинулся в кресле, потирая переносицу. Усталость давила на него, но мозг работал с четкостью часового механизма. Враг поверил в иллюзию. Теперь нужно было использовать эту веру. Подкинуть Грилю через его же шпиона ложную информацию о «слабом месте» и «удобном моменте». А затем… затем встретить его головорезов на подготовленной ими же самими территории. И сделать это так, чтобы от «Когтей» осталось лишь неприятное воспоминание и несколько аккуратных, ледяных статуй в темных переулках.
– Всем спать, – отдал он последний приказ. – Завтра начинаем готовить ответный «подарок» для нашего друга Гриля. Эпичный такой подарок. Чтобы запомнил надолго.
Рик и Лир молча разошлись. Кривые Руки остался сидеть один в полумраке, глядя на пламя керосиновой лампы. Его мысли снова вернулись к ней. К ее смеху на площади, к ее доверчивой (игривой) улыбке, к ее усталым, израненным ногам. И к тому амулету, который сейчас лежал у него во внутреннем кармане, теплый от тела. Он достал его, покрутил в пальцах, глядя на тусклый блеск камня. «Сердце Пустоши». Возможно, пора было доверить его тому, кто уже нес в себе частичку этой самой Пустоши – стойкости, огня, надежды и крови. Но не сейчас. Сейчас была война. А подарки, особенно такие, делают в тишине и безопасности. Когда знаешь, что сможешь защитить то, что даришь.