Я снимала его уже месяц. И только сегодня это поняла.
Сидела вечером над карточками, отбирала для портфолио – и вдруг заметила. Один и тот же человек. Разные дни, разные улицы, разное время суток. А он – тот же. Мужчина ближе к пятидесяти, в тёмном пальто, с широким замедленным шагом. Всегда один. Никогда не улыбается. Никогда не смотрит на людей.
Я разложила снимки на полу. Восемь штук. Восемь случайных попаданий в кадр за четыре недели.
На одном он сидел на лавке в сквере, смотрел куда-то мимо прохожих. На другом – стоял у газетного киоска, но ничего не покупал. На третьем шёл по переулку, и толпа обтекала его, будто он был столбом.
И только на одном снимке – на одном из восьми – он улыбался.
Я вытащила эту карточку, поднесла к лампе. Он смотрел куда-то вниз и влево. Губы чуть разошлись – не оскал, а мягкая полуулыбка. Тёплая. Настоящая. Он не заметил камеру, это точно. Смотрел на что-то за границей кадра.
Я полезла в исходники. Нашла серию. На предыдущем снимке в угол кадра попала рыжая дворняга с порванным ухом. Вот на что он смотрел. На собаку.
Всю ночь я думала: подойти или нет.
***
На следующий день я его нашла.
Тот же сквер, та же лавка. Десять утра, октябрь, листья под ногами. Он сидел, положив руки на колени, и смотрел на голубей. Лицо неподвижное. Кожа на скулах туго обтянута, челюсть чуть выдвинута – будто он постоянно сдерживает что-то внутри.
Я подошла. Он не повернулся.
– Извините.
Тогда он поднял глаза. Серые. Пустые.
– Я вас фотографирую, – сказала я. – Случайно. Уже месяц.
Он молчал.
– Вы всё время попадаете в кадр. Я уличный фотограф, снимаю людей. И вы – вы появляетесь снова и снова. Разные места, разные дни. Я не выслеживала, честно. Просто совпадение.
Он смотрел на меня. Я достала телефон, открыла галерею с восемью снимками.
– Вот, – протянула ему. – Смотрите.
Он взял телефон. Пролистал медленно. Один снимок, второй, третий. Лицо не менялось. Потом он остановился.
– Это где? – спросил он. Голос низкий, чуть хриплый.
– У киоска на Маяковской. Две недели назад.
Он смотрел на экран. Долго. Потом протянул телефон обратно.
– Спасибо, – сказал он.
– За что?
– Я забыл, как выгляжу.
Я не поняла.
– Дома нет зеркал, – сказал он. И встал. – Спасибо, что показали.
Он развернулся и пошёл к выходу из сквера. Я стояла с телефоном в руках.
– Подождите!
Он остановился. Не обернулся.
– Вот этот, – я подбежала, пролистала до снимка с улыбкой. – Посмотрите на этот.
Он взглянул на экран. И замер.
– Это вы улыбаетесь, – сказала я. – Смотрели на собаку. Рыжую, с порванным ухом. Не заметили камеру.
Он молчал.
– Это вы настоящий, – сказала я. – Вот такой.
Он смотрел на снимок. Долго. Потом сказал:
– Я не узнаю этого человека.
И ушёл.
***
Три дня я не могла выбросить этот разговор из головы.
Дома нет зеркал. Как это – нет зеркал? В ванной? В прихожей? Везде?
Я пыталась работать. Разбирала съёмку со свадьбы, обрабатывала заказ для кофейни. Но всё время возвращалась к его словам. К этой фразе. К тому, как он смотрел на свою улыбку и не узнавал её.
На четвёртый день я напечатала восемь снимков. Девятый – с улыбкой – напечатала крупнее, на хорошей бумаге. И повесила на стену в мастерской.
Мастерская – громко сказано. Однушка в хрущёвке, стены увешаны карточками. Кухня три метра, комната двенадцать. Но света хватает, и мне этого достаточно.
Снимок с улыбкой я повесила над столом.
И тут раздался звонок в дверь.
***
Он стоял на пороге. Тёмное пальто, тот же взгляд. Только теперь в глазах что-то было.
– Откуда вы знаете мой адрес? – спросила я.
– Нашёл, – сказал он. – Вы же фотограф. У вас сайт. На сайте адрес мастерской.
Я вспомнила. На странице «Контакты» действительно был адрес.
– Можно войти?
Я посторонилась.
Он вошёл и сразу увидел стену. Свои снимки в ряд. И тот, большой, над столом.
Он подошёл. Долго смотрел.
– Почему вы его повесили? – спросил он.
– Потому что он настоящий.
Он не ответил. Стоял и смотрел на своё лицо.
– Как вас зовут? – спросила я.
– Глеб.
– Вера, – сказала я. – Чай будете?
Он кивнул.
Я пошла на кухню. Пока заваривала, слышала, как он ходит по комнате. Останавливается. Наверное, у каждого снимка.
Когда я вернулась с двумя кружками, он сидел на диване. Смотрел в пол.
– Пять лет, – сказал он.
– Что?
– Пять лет я не видел своего лица. Ни разу.
Я села напротив. Протянула ему чай.
– Почему?
Он молчал.
– Вы не обязаны отвечать, – сказала я.
– Я знаю.
Он взял кружку. Держал обеими руками, будто грелся.
– Я был актёром, – сказал он наконец.
Я ждала.
– Театральным. Двадцать лет на сцене. Хорошие роли, хорошие отзывы. Потом – главная роль. Главная в жизни.
Он отпил чай.
– Король Лир, – сказал он. – Мне было сорок два. Я готовился полтора года. Жил этой ролью. Дышал ею.
Он замолчал.
– И что случилось? – спросила я.
– Провал.
Он сказал это ровно. Без эмоций.
– Премьера. Полный зал. Критики, коллеги, телекамеры. Я вышел на сцену – и забыл текст.
Я молчала.
– Не первую реплику. Не в середине. Прямо перед кульминацией. Самая важная сцена – и пустота. Минуту я стоял и молчал. Зал смотрел. Потом суфлёр подсказал, я договорил. Но все уже всё поняли.
Он поставил кружку на стол.
– Рецензии были убийственные. «Астафьев не справился с Лиром». «Провал года». «Ожидания не оправдались». Я читал их всю ночь.
– И после этого?
– После этого я пришёл домой, посмотрел в зеркало – и увидел лицо, которое предало меня. Лицо, которое забыло текст. Лицо, которое всех подвело.
Он посмотрел на свои руки.
– Я снял зеркало в ванной. Потом в прихожей. Потом убрал всё, что отражает. Чайник поменял на матовый. Окна занавесил так, чтобы ночью не видеть себя в стекле. Даже экран телевизора накрыл тканью.
– Пять лет?
– Пять лет.
Я смотрела на него. На лицо, которое он ненавидел пять лет.
– И как вы жили?
– Никак, – сказал он. – Просто ходил. По городу. По улицам. Как тень.
Он поднял глаза на снимок над столом.
– А потом вы показали мне это.
***
Я узнала о нём больше от Риммы Львовны.
Она жила этажом ниже, в его доме. Я познакомилась с ней случайно – столкнулись в подъезде, когда я приходила к Глебу на следующей неделе.
– Вы к Астафьеву? – спросила она.
Я кивнула.
– Надо же, – сказала она. – К нему пять лет никто не приходил.
Она достала сигареты. Голос низкий, с хрипотцой.
– Знаете, кем он был?
– Он сказал, что актёром.
Она хмыкнула.
– Актёром. Он был звездой. Его лицо было на афишах. «Гамлет», «Три сестры», «Вишнёвый сад». Женщины влюблялись в него пачками. А он ни на кого не смотрел – только на сцену.
Она затянулась.
– Потом этот «Лир». Я была на премьере. Он стоял на сцене и молчал. Минуту, может, больше. Я думала – это режиссёрский ход. Оказалось – нет.
Она потушила сигарету.
– После этого он перестал играть. Перестал выходить на публику. Перестал отвечать на звонки. Просто исчез. Живёт на сбережения. Иногда коллеги присылают деньги – кто помнит, какой он был.
– А зеркала?
Она посмотрела на меня.
– Откуда вы знаете про зеркала?
– Он рассказал.
Она помолчала.
– Я однажды зашла к нему за солью. Случайно увидела ванную. Вместо зеркала – белая стена. И в прихожей тоже пусто. Я тогда подумала: совсем плох человек.
Она поднялась.
– Хорошо, что вы пришли, – сказала она. – Ему нужен кто-то живой.
***
Ещё через неделю он впустил меня в квартиру.
Двухкомнатная в сталинке. Высокие потолки, лепнина, большие окна. И ни одной отражающей поверхности.
Стены голые – там, где должны были висеть зеркала, остались прямоугольники более светлых обоев. В ванной над раковиной – пустой крючок. В прихожей – вешалка и тумба, больше ничего.
Я прошла по комнатам. Чайник на плите – матовый, как он говорил. Телевизор накрыт тёмной тканью. Окна занавешены плотными шторами, даже днём.
– Как мрачно, – сказала я.
– Я привык.
Он стоял в дверях, смотрел, как я хожу по его квартире. Не останавливал.
В спальне на стене висела одна фотография. Чёрно-белая. Мужчина в театральном костюме, на сцене. Лицо вдохновенное, руки вскинуты.
– Это вы?
– Гамлет, – сказал он. – Двенадцать лет назад.
Я смотрела на снимок. Это был тот же человек – и совсем другой. Глаза горели. Он был живым.
– Почему вы её оставили?
– Это не зеркало, – сказал он. – Это прошлое. Оно не отражает. Оно напоминает.
Я повернулась к нему.
– О чём?
– О том, каким я был. До того, как всё сломал.
В прихожей, у входа, стояло зеркало в раме. Но стекло было завешено куском тёмной ткани – плотной, как портьера.
– А это?
– Не могу выбросить, – сказал он. – Оно от матери. Но и смотреть не могу.
Он подошёл ближе.
– Иногда я стою перед ним. Представляю, что там. Но не снимаю ткань.
– Почему?
– Боюсь.
Он сказал это просто. Без драмы. Как констатацию.
– Боюсь увидеть лицо человека, который предал всё, во что верил.
***
Прошло ещё несколько дней. Мы виделись почти каждый день. Я приносила кофе, он рассказывал о театре. О ролях, которые играл. О режиссёрах, с которыми работал. Он оживал, когда говорил об этом. Глаза загорались, голос становился сильнее.
А потом он замолкал. Вспоминал, чем всё закончилось.
Однажды я спросила:
– Вы могли бы вернуться?
– Куда?
– На сцену. В театр.
Он покачал головой.
– Я не актёр больше. Актёр должен уметь смотреть на себя. В зеркало. В камеру. В глаза зрителей. А я не могу.
– Почему?
– Потому что я не знаю, кто там отразится.
Я молчала.
– Раньше я смотрел в зеркало и видел Гамлета. Лира. Тригорина. Любого, кого хотел. А теперь – боюсь увидеть того, кто забыл текст на премьере.
Он встал, подошёл к окну.
– Знаете, что самое страшное?
– Что?
– Я не помню, как выглядит моё обычное лицо. Не роль, не образ – просто я. Забыл.
Он помолчал.
– А потом вы показали мне снимок. Тот, с улыбкой.
Он обернулся.
– И я подумал: может, это и есть я. Настоящий. Не Гамлет, не Лир. Просто человек, который улыбается собаке.
***
Через две недели после нашей первой встречи мы сидели у него в кухне. Пили чай. За окном темнело.
– Вера, – сказал он.
– Да?
– Можете напечатать тот снимок? С улыбкой?
Я посмотрела на него.
– Крупно, – сказал он. – Как у вас в мастерской.
– Могу.
Он кивнул.
– Я хочу повесить его на стену.
Я молчала. Ждала.
– Рядом с «Гамлетом», – сказал он. – Прошлое и настоящее. Может, тогда я пойму, что между ними – не пропасть.
Я улыбнулась.
– Я напечатаю.
Он встал из-за стола.
– Идёмте.
– Куда?
Он пошёл в прихожую. Остановился перед зеркалом с накинутой тканью.
Я подошла. Встала рядом.
Он стоял неподвижно. Смотрел на тёмную ткань.
– Пять лет, – сказал он тихо. – Я прятался от самого себя пять лет.
– Не обязательно сейчас, – сказала я.
– Обязательно.
Он протянул руку. Пальцы коснулись ткани.
– Я смотрел на ваш снимок каждый день. На того человека, который улыбался собаке. И думал: это ведь тоже я. Не актёр. Не провал. Просто человек.
Он сжал ткань.
– И если он есть на снимке – значит, он есть и здесь.
Он потянул ткань вниз.
Она упала на пол.
В зеркале отразились мы оба. Он – в центре, я – рядом.
Глеб смотрел на своё отражение. Долго. Молча.
Я боялась дышать.
– Вот, значит, как, – сказал он наконец.
– Как?
– Постарел.
Я не выдержала – засмеялась. Он повернулся ко мне, и уголки его губ дрогнули.
– Спасибо, – сказал он.
– За что?
– За то, что показали мне лицо, которое я могу не ненавидеть.
Он снова посмотрел в зеркало.
– Теперь помню, – сказал он. – Теперь помню, как выгляжу.
***
Снимок с улыбкой я напечатала на следующий день. Он повесил его в прихожей, прямо рядом с зеркалом. Не вместо зеркала – рядом.
– Чтобы видеть обоих, – объяснил он. – Того, кто улыбается собаке, и того, кто смотрит в зеркало.
А ещё через неделю мы встретили ту рыжую дворнягу. В том же сквере, где я подошла к нему впервые. Она сидела у лавки и чесала за ухом – тем самым, порванным.
Глеб остановился. Присел на корточки. Протянул руку.
Собака обнюхала пальцы и ткнулась носом в ладонь.
Он улыбнулся.
Я подняла камеру.