Бабка Акулина очень гордилась в деревне своей единственной внучкой. Только и разговоров было: Глашенька у меня то, Глашенька это, Глашенька такая, Глашенька разэдакая. Фотографии внучки показывала возле магазина каждый раз целыми стопками, после того как дочка присылала посылку.
— Небось одни фотографии в посылке-то? — подшучивали на почте, вручая старушке очередную посылку из города.
— А хоть бы и так! Вам что за дело? — сердилась Акулина.
— Да так, интересуемся, когда новый показ у нашего сельпо будешь устраивать! — смеясь, отвечали девчонки.
Акулина сердилась, вот только, понятное дело, не на девчонок — на дочку свою она сердилась. Вот уж скоро двенадцать лет будет внучке, здоровая уж девка, а она ни разу её не привозила. Акулина сама только и видела свою единственную внучку на фотографиях. Ни разу не обняла, не поцеловала кровиночку.
Складывалось впечатление, что и нет у Акулины никакой внучки, а только одни рассказы про неё. Некоторые старухи, с которыми Акулина была в контрах, так ей и говорили, дескать, выдумали вы это всё, небось твоя дочка чужую девчонку фотографирует, а ты нам тут показываешь да рассказываешь небылицы всякие.
Обидно было Акулине, аж до слёз. У всех её злопыхательниц внуки — вон, ватагами по деревне бегают и каждый год на лето приезжают, а она только сказками народ кормит. Уж она и так писала дочке и эдак, пусть, дескать, девочка хоть на недельку приедет. А дочь отвечала, что мала ещё, потом писала, что не время, так годы и пролетели.
Дочка у Акулины, когда в институте ещё, замуж вышла, так и уехала после свадьбы с мужем на Камчатку. Сама Акулина никак не могла к ним в гости поехать: дочка писала, что квартирка маленькая, разместить маму будет негде… да и вообще билеты очень дорогие, да и хозяйство у Акулины — никуда не деться.
Однажды старушка получила письмо, прямо от самой внучки, от Алиночки. Дрожащими руками вскрыла конверт прямо на почте, пробежала глазами несколько строк, да как заголосит:
— Едет! Внучка моя едет!
Так и бежала по деревне, махая распечатанным письмом, как флагом, и голося на всю деревню.
Всю неделю бабка Акулина, не переставая, пекла, готовила, жарила и убиралась в доме. В магазине скупила почти все конфеты — а кто его знает, какие из них Алиночке понравятся. Целыми днями всё рассматривала фотографии внучки и по новой носила к магазину всем показывать.
— А чего это у неё все фотографии будто ночью сделаны? — спросил кто-то.
— Ага, и дома все, с задёрнутыми шторами как будто, — вторил ещё кто-то.
— Так ведь они на Камчатке живут, значит, у них полярная ночь! — ответила Акулина.
— Да ты что, в своём уме, старая, какая там полярная ночь, это на Севере только бывает, — ответили бабки.
— Ну, значит, вечером фотографировались. А вам какое дело! — снова сердилась Акулина.
Она было хотела поехать в город встречать внучку, да потом вспомнила про хозяйство своё, да больше всего испугалась, что та бабушку не узнает и пройдёт мимо — ведь не видела никогда в жизни. А уж тут, в деревне, мимо Акулины не пройдёшь, любой покажет.
Автобус в деревню приходил поздно вечером, уж темнело. Акулина все глаза проглядела, ожидая. Вот приехал наконец. Вышла девчушка — маленькая, худенькая, ростиком куда как ниже, чем Акулина ожидала: они-то с дочкой высокие были.
Девочка выглядела лет на десять, хотя Акулина твёрдо знала, что ей двенадцать. Чудно одета, словно на курорт приехала: шляпа широкополая, очки чёрные. Ну, кто его знает, может, у них там мода такая.
Акулина обняла внучку и собиралась расцеловать…
— Осторожно, бабушка! Крем на лице размажешь! — сказала внучка и отстранилась от поцелуев.
«Смотри какая фифа», — подумала Акулина. Крем на лице! А не рановато ли в двенадцать лет крем на лицо мазать, подумала старушка. Без интереса оглянув окрестности, девочка расположилась дома в комнате матери.
Через час после того как стемнело, она пошла гулять. Акулина не знала, что и сказать-то: диво дивное — идти гулять, когда все спать ложатся. Но, может, у них там так заведено — ничего не понимала старушка.
Так Алина и продолжала: днём затворницей сидеть, а по ночам на улицу ходить. Ни с людьми пообщаться, ни показать себя — ничего девочка не хотела. Стали с её появлением в деревне странные дела происходить. То у соседей кролик сдохнет, то у других куры. С бабушкиной живностью ничего такого не случалось.
Старушка уж и иконы по всему дому развесила. Стали люди сторониться Акулины: при встрече не здороваются, в глаза не смотрят. Да ей и самой уж перед людьми стыдно. Редко-редко внучка выйдет с ней до телеграфа — матери позвонить, сообщить, что всё нормально.
А какое тут нормально! Что в деревне-то твориться началось. Люди стали в открытую Акулине выговаривать, что её внучка привезла со своей Камчатки какую-то заразу неведомую. И куда это она у неё по ночам шляется?
Акулина прятала глаза и уж сама боялась из дома выходить. Стали её внучку все в деревне ведьмой называть. А девчонке хоть бы что — «я, — говорит, — привыкшая, меня и дома так же называют».
— Смотрите, как бы вам всем кровь не выпила, — сказала и оскалилась, а во рту клыки, как у собаки, огромные.
Ой, что тут в деревне началось! Стали люди прятать по домам детей своих. Тишина в деревне — нет никогошеньки, словно вымерли все. Одна только Алина со своей бабкой ходит, красной шляпой с широкими полями светит, словно вестник чего-то ужасного.
Уж и так говорили с Акулиной односельчане, и эдак. Убирай, говорят, свою внучку по добру, по здорову. А куда она её отправит? Куда спрячет?
Тут случилось горе пуще прежнего: у одной молодой пары пропал ребёнок новорождённый. Утром был в колясочке, в огороде гулять поставленный, а к обеду уж и нет его. Искали-искали, кричали-кричали, да все и сошлись на мнении, что Алинка дитё покрала и уже, наверное, свои колдовские действия над ним и производит.
Как собрались всей почти деревней, с вилами и с кольями, завалились на двор к Акулине. Не нашли там ничего и никого. Стали требовать, чтоб та ребёночка вернула. Кричат все, расправой угрожают.
Что Алинка, что бабушка её перепугались — никакого малыша не видели и знать не знают. Ну, толпа, недолго думая, схватила девчонку-то и потащила на площадь. Участковый хотел разобраться по закону, да кто его слушал. Все хотели только одного — сжечь ведьму, а родители требовали мести за ребёнка!
Кто-то добрый уж и костёр на площади сложил, и столб вкопали — когда только успели. Вроде двадцать первый век на дворе, а прямо какое-то средневековье во всей красе. Алинка вырывается, кричит:
— Пошутила, — говорит, — я, просто так вас напугать хотела.
Кое-как удалось участковому с помощником отбить девчонку от толпы и запереть у себя в участке.
Люди на улице бушуют, не расходятся. Требуют сжечь эту вампиршу молодую. Бабка Акулина тайком на телеграф пробралась и давай звонить своей дочери, про беду рассказывать.
Три дня толпились люди перед полицейским участком, днём и ночью, требовали выдать им ведьму да вампиршу. Три дня жгли костры, с факелами бесчинствовали, уже собрались окна бить, да кто-то вспомнил, что на окнах в участке решётки.
Вечером приехала мать Алины. После бабушкиного звонка она прилетела первым же самолётом и вот добралась до деревни. В ужасе мать увидела, что творят тут люди над её ребёнком. А те не унимаются, да рассказывают страсти всякие: про то, как её дочурка тут у всех животных по ночам изводила, и нашлись свидетели, которые всё видели. И про ребёночка пропавшего на днях припомнили.
Тут раздался выкрик из толпы:
— Нашли ребёночка! Не пропал он!
Оказалось, бабушка с другого конца деревни пришла, а он в колясочке куксился. Она его покачала, да на руки взяла. А пока родители в огороде были заняты, решила к себе домой взять. А народ переполох устроил, побежали к Акулине зачем-то. Пока там разбирались, бабушка ребёночка уж давно домой вернула.
Родителям стыдно было признаться, вот они и промолчали, что малыш нашёлся. А ведь чуть бесчинство не совершили, чуть не сожгли девку — слава Богу, что участковый спас.
— А почему она у тебя днём от солнца прячется и гуляет по ночам? — спросил кто-то другой из толпы собравшихся.
У матери Алины и на это нашёлся ответ — она привезла справку от врача. У её дочери редкая болезнь, ксеродермия называется. Она действительно не переносит солнечный свет: на коже остаются ожоги, а глаза могут ослепнуть. Она с детства ею больна, с рождения. Вот потому-то она и не привозила её и не отпускала, пока маленькая была.
— А как же зубы? Мы все видели, как она клыки показывала! — крикнул ещё кто-то.
— Эти зубы, что ли? — мать Алинки показала на ладони челюсть с зубами.
Толпа с криком ужаса отпрянула в сторону.
— Они пластмассовые, в городе во всех магазинах игрушек продаются, — ответила мать.
Надоело Алинке выслушивать насмешки и обидные оскорбления — вот она и купила себе такие: засунет украдкой в рот и пугает людей. Не всё же им её пугать.
Получив разумные ответы, толпа постепенно разошлась. Мать и дочь обнялись, тут и бабка Акулина подоспела. Повела всех в дом к себе. Не было бы счастья, да несчастье помогло: если бы не переполох с дочерью, вряд ли мать Алины побывала бы у себя на родине и увиделась со своей матерью.
В конце недели мать и дочь уехали. Один только остался нерешённым вопрос: что случилось с кроликами и курами в округе. После отъезда девочки падёж скота как-то прекратился сам собою.
— Что ты будешь кушать? Курочку? — спросила в самолёте мама Алину.
— Рыбу, если можно. Курочками я у бабушки наелась, — улыбнулась она в ответ матери.
Бабка Акулина, проводив дочь и внучку, наутро зашла в сарай и ахнула…
Все её курочки, как одна, лежали с откусанными головами.