— Ты опять переложила мои документы на полку в коридоре? Мам, я же просила сотню раз: не трогай ничего на моем столе!
Марина стояла в дверном проеме нашей спальни, уперев руки в бока, и ее голос звенел от негодования, разрезая тишину воскресного утра, как нож разрезает перезревшую дыню.
Я вздрогнула, едва не пролив кофе на свежее постельное белье.
Сергей, мой муж, медленно опустил книгу, которую пытался читать последние пятнадцать минут, и тяжело вздохнул, глядя на дочь поверх очков.
— Марина, доброе утро, — с подчеркнутым спокойствием произнес он.
— Доброе, пап, но где мой отчет? — дочь даже не подумала снизить тон. — Мне завтра его сдавать, а я не могу найти половину листов!
— Они лежали рядом с кружкой, в которой уже зародилась новая цивилизация плесени, — я попыталась говорить мягко, но внутри все сжалось от привычного чувства вины пополам с раздражением. — Я просто протерла пыль и сложила их в стопку. На полку. Чтобы не испачкались.
— Не надо «просто»! — Марина закатила глаза, демонстрируя всю скорбь мира. — Это мое рабочее пространство. Ладно, пойду искать. И пожалуйста, не включайте пылесос ближайшие два часа, у меня созвон с командой.
Дверь захлопнулась.
Мы с Сергеем переглянулись.
В тишине спальни повис тяжелый, невысказанный вопрос, который мучил нас последние три года.
— Ей двадцать пять, Лена, — тихо сказал муж, снимая очки и потирая переносицу.
— Я знаю, Сереж.
— Она зарабатывает больше меня.
— Я знаю.
— И она только что запретила нам пылесосить в нашей собственной квартире в наш единственный выходной.
Я молча отставила чашку с кофе на тумбочку, чувствуя, как пропадает всякое желание наслаждаться утром.
Когда мы с Сережей только поженились, в эпоху дефицита и талонов, мы мечтали о доме, наполненном детским смехом.
Мы оба выросли в семьях, где лишний кусок сахара считался лакомством, а личное пространство ограничивалось углом за шкафом.
Поэтому, когда родилась Маришка, она стала центром нашей вселенной. Нашим личным солнцем, вокруг которого вращались все планеты быта.
— Леночка, смотри, какое платье! — восторженно шептал мне муж, притаскивая с "челночных" рейсов очередной заграничный наряд для пятилетней дочери. — Пусть наша принцесса будет самой красивой.
И она была.
Мы отказывали себе во всем.
Я годами не покупала косметику, Сергей ходил в одних ботинках по три сезона, но у Марины всегда был лучший репетитор по английскому, самый современный компьютер и путевки в языковые лагеря на море.
Мы хотели вырастить её свободной, уверенной, самодостаточной. Не такой, как мы — забитые бытом советские люди, боящиеся лишний раз слово сказать начальнику.
И, казалось, у нас получилось.
Марина росла блестящей умницей. Золотая медаль, бюджетное место на факультете прикладной информатики в лучшем вузе города.
Мы гордились ею так, что распирало грудную клетку.
Помню, как на третьем курсе её подруга, Света, съехала от родителей в крошечную съемную студию на окраине.
— Представляешь, мам, — рассказывала тогда Марина, уплетая мои фирменные котлеты, — Светка теперь ест одни макароны. Денег вечно нет, хозяин квартиры — хам, горячую воду отключили. Кошмар какой-то. Зачем так мучиться?
— Ну, зато самостоятельность, — робко заметила я тогда.
— Это не самостоятельность, это мазохизм, — отрезала дочь. — Умные люди сначала создают базу, а потом строят жизнь.
Тогда эти слова прозвучали для меня как музыка.
«Какая у нас рассудительная девочка, — думала я. — Не торопится выскочить замуж за первого встречного, не бежит из дома. Значит, ей с нами хорошо. Значит, мы хорошие родители».
Я не хотела, чтобы она повторила мою судьбу и выскочила замуж в девятнадцать лет просто ради того, чтобы сбежать от пьющего отца.
Я хотела, чтобы она насладилась детством и юностью.
Но я не заметила, как «юность» превратилась в затянувшееся инфантильное блаженство.
Вечером того же дня, когда Марина, закончив свой «созвон», ушла гулять с друзьями, мы с Сергеем сидели на кухне.
На столе остывал чай, а атмосфера была накалена до предела.
— Лена, так больше продолжаться не может, — Сергей нервно постукивал пальцами по столешнице. — Ты видела, как она сегодня на тебя смотрела? Как на горничную, которая посмела нарушить покой барыни.
— Она просто устала, Сереж. У них сейчас сложный проект...
— Хватит! — муж резко хлопнул ладонью по столу, заставив меня вздрогнуть. — Хватит её оправдывать. Ей двадцать пять лет! Четвертак! В этом возрасте я уже на заводе сменами руководил, а ты меня из армии ждала с ребенком на руках.
— Времена другие были... — вяло попыталась защититься я.
— Времена всегда одинаковые. Людям нужно своё гнездо. А она сидит у нас на шее. Не финансово, слава богу, но морально — полностью!
Он встал и прошелся по тесной кухне.
— Понимаешь, мне стыдно перед мужиками на работе. Спрашивают: «Как дочка, замуж не вышла?» А что я скажу? Что она живет с родителями и ругает мать за то, что та пыль вытерла?
— И что ты предлагаешь? — я почувствовала, как к горлу подступает ком. — Выгнать её? Собрать чемоданы и выставить за дверь? «Иди, доченька, куда глаза глядят»?
— Нет, выгонять нельзя, — Сергей поморщился, словно от зубной боли. — Мы же не звери. И она не поймет. Обидится на всю жизнь. Скажет, что мы её предали.
— Тогда что?
Сергей хитро прищурился. В его глазах мелькнул тот самый огонек, который когда-то, тридцать лет назад, заставил меня влюбиться в него без памяти.
— Мы должны сделать так, чтобы она сама захотела уехать.
— Это как? — не поняла я.
— Создать невыносимые условия? — муж усмехнулся. — Нет, не скандалами. А бытом. Мы слишком комфортные, Лен. У неё тут санаторий. Полный пансион: стирка, уборка, готовка, бесплатное жилье. Зачем ей уезжать? Чтобы платить за аренду и самой мыть унитаз? Дураков нет.
— И что конкретно ты предлагаешь?
— Методику мягкого вытеснения, — Сергей сел обратно и заговорщицки понизил голос. — Во-первых, личная жизнь. Хватит превращать нашу квартиру в проходной двор для её подружек. Во-вторых, быт. Она здесь живет? Пусть вкалывает наравне с нами.
— Она работает много...
— Мы тоже работаем! — отрезал муж. — С завтрашнего дня начинаем операцию «Самостоятельность».
Первый этап нашего плана начался в среду вечером.
Марина, как обычно, привела двух подруг. Они закрылись в её комнате, включили музыку и громко смеялись, обсуждая коллег.
Обычно мы с Сергеем в такие моменты старались быть тише воды, ниже травы. Сидели на кухне или уходили гулять в парк, чтобы «не мешать молодежи».
Но сегодня Сергей решительно направился к комнате дочери.
Я замерла в коридоре, прижав руки к груди. Сердце колотилось как бешеное.
Муж постучал. Громко, настойчиво.
Смех за дверью стих. Через минуту Марина открыла дверь, недовольно щурясь.
— Пап, мы заняты. Что случилось?
— Марина, время десять вечера, — громко, так, чтобы слышали подруги, сказал Сергей. — Нам с мамой завтра рано вставать на работу. Ваша музыка и гогот мешают нам отдыхать.
Дочь опешила. Её глаза округлились.
— Пап, ты чего? Мы же не громко... И вообще, раньше вы никогда...
— Раньше — это раньше, — перебил её отец. — Теперь правила меняются. Гости — до двадцати двух ноль-ноль. После этого времени в квартире должна быть тишина. И вообще, имейте совесть. Это не общежитие, а дом пожилых людей.
— Каких пожилых?! — возмутилась Марина. — Вам всего пятьдесят!
— Вот именно. Нам нужен покой. Девочки, — он посмотрел через плечо дочери на притихших подруг, — прошу прощения, но вечеринка окончена. До свидания.
Он развернулся и ушел в спальню.
Я ожидала скандала. Криков, хлопанья дверьми.
Марина стояла в дверях, пунцовая от стыда и злости.
— Ну спасибо, папочка, — прошипела она, но так, чтобы он уже не слышал.
Подруги быстро собрались и ушли, шепотом прощаясь в прихожей.
Когда Марина зашла на кухню, где я притворялась, что увлеченно читаю состав на пачке чая, она выглядела обиженной девочкой.
— Мам, что это было? Он меня перед девчонками опозорил!
— Папа прав, — я старалась, чтобы голос не дрожал. — Мы устаем. Имеем право на тишину в своем доме.
— В своем доме? — переспросила она с горькой усмешкой. — А я здесь кто? Гость?
— Ты — член семьи, — твердо сказала я, вспоминая инструкции мужа. — А члены семьи уважают покой друг друга.
Марина фыркнула и ушла к себе.
— Один ноль в нашу пользу, — шепнул мне Сергей, когда я пришла в спальню.
Второй этап оказался сложнее. Особенно для меня.
Я привыкла заботиться. Мне нравилось готовить для них, гладить рубашки мужа и блузки дочери. Это был мой язык любви.
Но Сергей был непреклонен.
— Перестань быть ей служанкой, Лена! — шипел он мне, когда я по привычке тянулась собрать разбросанные в ванной тюбики косметики.
В субботу я объявила забастовку.
Марина вышла на кухню в час дня, заспанная, в пижаме с мишками. Потянулась и сладко зевнула.
— О, а где завтрак? — удивилась она, глядя на пустую плиту. — Блинчиков нет?
Я сидела за столом и красила ногти. Демонстративно медленно.
— Нет, милая. Я решила, что сегодня у меня выходной.
— В смысле? — она застыла с открытым холодильником. — А что мне есть?
— Там яйца есть, молоко, — я кивнула на полку. — Можешь омлет сделать. И, кстати, на нас тоже сделай, пожалуйста. Папа скоро придет с гаража, будет голодный.
Марина посмотрела на меня как на инопланетянку.
— Мам, ты серьезно? Я вообще-то хотела поработать над портфолио сегодня. У меня нет времени стоять у плиты.
— У меня тоже были планы, — спокойно ответила я, дуя на лак. — Кстати, в корзине накопилось твое белье. Постирай, пожалуйста. И свои блузки погладь сама. Я больше не успеваю.
— Не успеваешь? — в её голосе зазвучали металлические нотки. — Ты же дома сидишь все выходные!
— Я отдыхаю. Я работаю всю неделю, Марина. Как и ты. Почему я должна обслуживать взрослую женщину в свой законный выходной?
Дочь захлопнула холодильник с такой силой, что магнитики посыпались на пол.
— Отлично! Просто отлично! Сговорились, да? Решили меня воспитать?
— Мы просто просим о помощи и разделении обязанностей, — я подняла на неё глаза. — Это нормально для общежития.
— Для какого общежития?! — взвизгнула она. — Это наш дом!
— Вот именно. Наш. Общий. Значит, и быт общий.
В тот день она ничего не приготовила. Заказала доставку еды только для себя и демонстративно съела пиццу в своей комнате.
Я чувствовала себя ужасно. Мне хотелось пойти, обнять её, пожарить эти несчастные блинчики.
Но Сергей держал меня за руку.
— Держись, мать. Победа будет за нами.
Прошел месяц.
Атмосфера в доме стала напоминать холодную войну. Мы вежливо здоровались, обменивались дежурными фразами, но теплота ушла.
Марина теперь сама стирала свои вещи (после того, как у неё закончились чистые носки), сама готовила себе еду (или ела в кафе), и мы больше не видели её гостей.
Казалось бы, план работал.
Ей стало неудобно. Ей стало некомфортно.
Но она не уезжала.
Более того, она словно адаптировалась к войне. Она стала ещё более замкнутой, ещё более резкой.
Однажды вечером она пришла домой не одна. С ней был парень. Высокий, сутулый, с бегающим взглядом.
— Знакомьтесь, это Вадим, — сухо бросила Марина в прихожей. — Мы будем у меня. Чай пить.
Сергей вышел в коридор, скрестив руки на груди.
— Добрый вечер, Вадим. Чай — это хорошо. До двадцати двух ноль-ноль, помните?
Вадим испуганно кивнул.
— Конечно, конечно. Я ненадолго.
Они скрылись в комнате.
Мы с мужем сидели на кухне, прислушиваясь к звукам. Тихие голоса, звон ложечки о чашку.
— Может, это он? — шепотом спросил Сергей с надеждой. — Может, замуж позовет? Заберет её?
— Не похож он на того, кто может кого-то забрать, — вздохнула я. — Вид у него... инфантильный.
В десять вечера Вадим, как по расписанию, выскользнул из квартиры.
Марина вышла на кухню налить воды. Лицо у неё было каменное.
— Вы довольны? — спросила она, не глядя на нас. — Вадим сказал, что у меня родители как надзиратели в колонии.
— Мы просто соблюдаем режим, — пожал плечами отец. — Если ему это не нравится, вы можете встречаться на его территории.
— У него нет своей территории! — рявкнула Марина. — Он живет с мамой и бабушкой в однушке!
— Ну, тогда снимите квартиру, — как бы невзначай предложил Сергей. — Вы оба работаете. Скинетесь, снимите хорошую двушку. Будете жить как взрослые люди. Никто вам слова не скажет. Хоть на головах стойте.
Марина замерла со стаканом в руке.
В её глазах я увидела работу мысли. На секунду мне показалось: вот оно! Сейчас она скажет: «Да, точно! Завтра же начнем искать!»
Но она медленно поставила стакан на стол.
— Снимать? — переспросила она, и в голосе прозвучало искреннее недоумение. — Тратить по сорок-пятьдесят тысяч в месяц на чужого дядю? Ради чего? Чтобы парень мог у меня ночевать? Это экономически нецелесообразно, пап. Я лучше эти деньги на инвестиционный счет положу. Или на машину накоплю.
— А жить? — вырвалось у меня. — Жить когда, доча?
— А я и так живу, — холодно ответила она. — У меня есть комната. Есть прописка. Это и моя квартира тоже, между прочим. По закону.
Она развернулась и ушла.
Мы с Сергеем остались сидеть на кухне, оглушенные этой простой, железной логикой.
Прошло полгода.
Марина по-прежнему живет с нами.
Она привыкла убирать за собой (не идеально, но сносно). Она привыкла не водить гостей по ночам. Она привыкла огрызаться и отстаивать свои границы.
Наш план «мягкого выдавливания» провалился с треском. Вместо того чтобы вылететь из гнезда, птенец просто отрастил броню и укрепил оборону.
Больше того, теперь мы чувствуем себя чужими в собственной квартире. Это уже не семья, это коммуналка. Соседи, которые вынуждены делить жилплощадь и холодильник.
Вчера я услышала, как она говорит по телефону с подругой:
— ...Да не собираюсь я съезжать. Зачем? Предки, конечно, с придурью стали к старости, ворчат, заставляют полы мыть. Но это всё равно выгоднее, чем ипотека или аренда. Я потерплю. Зато через пять лет куплю сразу свою квартиру, без кредитов.
Я пересказала это Сергею.
Он долго молчал, глядя в темное окно. Потом грустно усмехнулся.
— Знаешь, Лен... Мы хотели вырастить её умной и прагматичной.
— И?
— И у нас получилось. Она абсолютно, пугающе прагматична. Она использует нас как ресурс. Как ступеньку. И самое страшное — мы сами её этому научили. Своей «лучшей одеждой», «лучшими лагерями» и желанием дать ей всё.
Мы сидим в своей маленькой кухне. За стенкой дочь стучит по клавишам дорогого ноутбука, зарабатывая свои большие деньги.
А мы... мы просто хотим побыть вдвоем. Ходить по квартире в нижнем белье. Смотреть телевизор громко. Заниматься любовью, не думая о том, слышно ли нас за стенкой.
Но мы не можем.
Потому что мы родители. И мы не можем просто выставить её за дверь, сказав: «Твоё время вышло». Или можем?
Скажите, люди, где эта грань? Где заканчивается родительский долг и начинается право на собственную жизнь? И как объяснить взрослому, успешному человеку, что свобода стоит дороже, чем сэкономленные на аренде деньги?
Или мы действительно просто эгоисты, которые хотят выгнать родную дочь на улицу?
Не знаем. Честно, не знаем.