— Пять миллионов, мам. Всего лишь пять. Для тебя это — цена новой машины или, может быть, хорошего ремонта в гостиной, а для нас с Тёмкой — целая жизнь, понимаешь? Жизнь, а не существование!
Я замерла, не донеся чашку с капучино до рта. Фарфор тихо звякнул о блюдце, и этот звук показался мне оглушительным в уютной тишине дорогой кофейни. Напротив меня сидела моя дочь, Марина.
В свои тридцать восемь она выглядела ухоженной, стильной, уверенной в себе женщиной. Но сейчас в её глазах, подведенных дорогим карандашом, мелькало то самое выражение, которое я помнила с её пяти лет: капризное, требовательное ожидание.
Дай. Купи. Сделай. Ты должна.
— Марина, — я осторожно поставила чашку на стол, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты сейчас серьезно? Ты пригласила меня на обед, чтобы вот так, между салатом и десертом, попросить пять миллионов рублей?
Дочь недовольно дернула плечом, поправляя безупречно уложенные каштановые локоны.
— Ну а как еще? — в её голосе зазвучали нотки раздражения. — Я уже устала мыкаться по съемным квартирам. Ты же знаешь, цены на аренду взлетели до небес. Одна бы я еще как-то перебилась, но Тёмка растет. Ему пятнадцать, ему нужно личное пространство, нормальный стол для уроков, а не кухонный уголок. Школа рядом, секция бокса... Я не могу постоянно его дергать и перевозить с места на место.
— Я понимаю, — кивнула я, чувствуя, как внутри нарастает холодный ком. — Но пять миллионов... Это, как я понимаю, первоначальный взнос?
— Именно! — Марина оживилась, приняв мой уточняющий вопрос за готовность открыть кошелек. — Смотри, я всё посчитала. Если внести эту сумму, то ипотечный платеж будет вполне подъемным. Я смогу его платить сама, с зарплаты. А вот накопить "первоначалку" мне просто нереально. Ты же знаешь, сколько уходит на еду, на одежду, на репетиторов для Тёмы.
Она говорила быстро, уверенно, словно защищала бизнес-проект перед инвестором. Только вот инвестором была я, её мать, а "прибылью" здесь даже не пахло.
— Мариш, — перебила я её поток красноречия. — А с чего ты взяла, что у меня есть такая сумма, свободная и готовая к выдаче?
Дочь посмотрела на меня, как на неразумного ребенка.
— Мам, не прибедняйся. Папа Витя оставил тебе отличное наследство. Ты живешь в элитном комплексе, ездишь на внедорожнике, одеваешься в бутиках. Неужели для родной дочери и единственного внука жалко? Мы же не чужие люди. Вложишься в недвижимость, так сказать. Это же семейный капитал.
Слово "вложишься" резануло слух. Она говорила о моих деньгах, о моих накоплениях на старость так легко, словно это были фантики.
— Эти деньги, Марина, — мой голос стал тверже, — это моя подушка безопасности. Моя старость. Я уже не работаю, живу на проценты и пенсию. Виктор умер три года назад. Деньги имеют свойство заканчиваться, если их только тратить.
— Ой, да ладно! — она закатила глаза, и этот жест был настолько подростковым, что мне стало не по себе. — Тебе этих денег на три жизни хватит. А я прошу помощи сейчас. Неужели ты хочешь, чтобы твой внук скитался по чужим углам?
— Я хочу, чтобы моя взрослая дочь, которой почти сорок лет, научилась жить по средствам, — тихо, но отчетливо произнесла я. — Вспомни прошлый год. Ремонт твоей машины — двести тысяч. Кто оплатил? Я. Поездка Тёмы в языковой лагерь — сто пятьдесят. Кто? Я. Переезд с прошлой квартиры, риелтор, залог... Марина, это бесконечная яма.
— Ты меня попрекаешь? — лицо дочери мгновенно пошло красными пятнами. — Ты попрекаешь меня копейками, которые подкидывала внуку?
— Копейками? — я почувствовала, как к горлу подступает обида. — Это были не копейки. Это были сотни тысяч рублей. И я никогда не слышала от тебя искреннего "спасибо". Только "надо", "дай", "переведи".
— Потому что у тебя есть возможность! — выпалила она, резко отодвигая тарелку с недоеденным тирамису. — А у меня нет. Я одна тяну сына. Муж, как ты помнишь, испарился пять лет назад. Мне тяжело, мама! А ты сидишь на мешках с деньгами и читаешь мне морали.
— Я не читаю морали. Я просто говорю "нет", — отрезала я. — В этот раз — нет. Я не дам тебе пять миллионов.
Повисла тяжелая пауза. Официант, подошедший было забрать тарелки, почувствовал напряжение и, не решившись вмешаться, бесшумно исчез. Марина смотрела на меня в упор, и в её взгляде я видела не раскаяние, не понимание, а холодный расчет, смешанный с давней, застарелой злостью.
— Значит, так? — процедила она сквозь зубы. — Жалеешь деньги? Боишься, что самой на косметолога не хватит?
— Я боюсь, что ты никогда не повзрослеешь, пока я решаю все твои проблемы, — ответила я, доставая карту, чтобы оплатить счет. Как всегда.
Марина схватила свою сумочку, резко встала, задев бедром стол так, что вода в стаканах выплеснулась.
— Знаешь, почему ты должна мне эти деньги? — она наклонилась ко мне, и её шепот прозвучал как змеиное шипение. — Не потому что ты богатая. А потому что ты мне задолжала. За всё детство задолжала. Ты всегда откупалась от меня деньгами вместо любви. Вот и сейчас — плати. Думала, прокатит и в этот раз, но, видимо, тарифы выросли?
Она развернулась и, стуча каблуками, вылетела из ресторана, не оглянувшись. Я осталась сидеть, глядя на остывший кофе. Внутри всё дрожало, а в ушах звенела её последняя фраза: "Ты откупалась от меня деньгами".
Вечер в моей квартире был тихим. Слишком тихим. После смерти Виктора я полюбила эту тишину, но сегодня она давила. Я ходила из комнаты в комнату, касаясь рукой прохладной кожи диванов, полированного дерева комодов, и не находила себе места.
Слова Марины попали в самую цель. В ту самую болевую точку, которую я прятала под слоями благополучия последние двадцать пять лет.
Я подошла к секретеру и достала старый фотоальбом. Не цифровой, настоящий, с картонными страницами. Вот Марина маленькая, ей три года. Мы в парке, на мне дешевое пальто, перешитое из маминого, она — в штопаных колготках. Её отец ушел, когда ей был год. Просто исчез, оставив меня с долгами и ребенком на руках.
Я помню то время как бесконечный серый туман. Две работы. Утром — бухгалтерия в ЖЭКе, вечером — мытье полов в подъездах. Я приходила домой без сил, падала на кровать, а Марина просила поиграть, почитать, просто побыть рядом. А я рычала на неё от усталости.
— Отстань! — кричала я на пятилетнюю кроху. — Дай мне пять минут тишины! Я работаю ради тебя, чтобы ты с голоду не умерла!
Она плакала, уходила в угол к своим куклам. А я лежала и ненавидела себя, свою жизнь, эту нищету.
Потом появился Виктор.
Мне было тридцать пять, Марине — тринадцать. Самый сложный, колючий возраст. Виктор был старше меня на десять лет, обеспеченный, спокойный, надежный, как скала. Он влюбился в меня, в уставшую женщину с потухшим взглядом. Он подарил мне сказку.
Но в этой сказке не нашлось места для злой падчерицы.
Нет, Виктор старался. Честно старался. Он покупал Марине подарки, пытался разговаривать, возил нас на море. Но Марина возненавидела его с первого дня. Она видела в нём врага, который украл у неё маму.
— Я не надену это! — визжала она, швыряя на пол дорогие джинсы, которые мы ей купили. — Не нужны мне его подачки! Пусть он убирается!
— Марина, прекрати! — умоляла я. — Дядя Витя хороший, он заботится о нас.
— Он мне не отец! И ты предательница! Ты продалась ему за шубу!
Скандалы становились невыносимыми. Марина хамила, убегала из дома, однажды изрезала ножницами костюм Виктора. Он терпел долго. Но однажды сказал:
— Лен, я тебя люблю. Но так жить невозможно. Мой дом превратился в поле боя. Я прихожу с работы и хочу отдыха, а не войны с подростком.
И тогда мы приняли решение. Решение, за которое я, наверное, буду гореть в аду, если он существует. Мы отправили Марину жить к моей маме, её бабушке. В соседний район.
Мы не бросили её. Боже упаси. Мы сделали в бабушкиной квартире евроремонт, полностью обставили комнату Марины, я приезжала к ней через день, мы полностью её обеспечивали. У неё было всё: лучший компьютер, модная одежда, поездки за границу, оплата института.
Я выбрала свою личную жизнь. Я выбрала мужчину и комфорт. А дочке дала "золотой парашют".
— Ты откупалась деньгами, — прошептала я в пустой комнате, закрывая альбом.
Да, Марина права. Я действительно заменила своё ежеминутное присутствие, свои нервы, свои вечерние разговоры на чеки и переводы. Я думала, так будет лучше всем. Я была счастлива с Виктором. А Марина... Марина выросла, привыкнув, что любовь измеряется суммой на карте.
Телефонный звонок разорвал тишину через два дня. Я знала, кто это, еще не взглянув на экран.
— Алло, — сухо ответила я.
— Ну что, мама, ты подумала? — голос Марины звучал жестко, без предисловий. — Тот вариант с квартирой уходит. Риелтор звонил, сказал, есть другие покупатели. Мне нужно дать ответ до завтра.
— Марина, я же тебе всё сказала в ресторане.
— Мам, перестань ломаться. Это смешно. У тебя лежат деньги мертвым грузом. А твоему внуку жить негде. Ты хочешь, чтобы он вырос в клоповнике?
— Вы сейчас живете в нормальной съемной квартире, — возразила я. — Не преувеличивай.
— Съемная — это чужая! — почти прокричала она. — Слушай, я поняла. Ты хочешь, чтобы я унижалась? Хорошо. Мамочка, пожалуйста, помоги нам. Так лучше? Или мне на колени встать?
— Не надо паясничать.
— А я не паясничаю! Я пытаюсь понять логику. Ты же сама приучила меня к хорошей жизни. Ты же сама оплачивала мне частную школу, институт, первую машину. Ты показала мне этот уровень. А теперь, когда мне реально нужна помощь, ты перекрываешь кран? Это жестоко. Ты как наркодилер, который подсадил, а потом требует двойную цену.
— Я не дилер, я твоя мать! — взорвалась я. — Я дала тебе старт, о котором другие только мечтают! Квартира бабушки досталась тебе. Ты её продала, деньги профукала с первым мужем. Я молчала. Я купила тебе машину. Ты её разбила. Я помогла с ремонтом. Марина, где твоя ответственность? Тебе почти сорок!
— Да плевать мне на ответственность! — заорала она в трубку так, что мне пришлось отвести телефон от уха. — Ты меня бросила в тринадцать лет! Сплавила бабке, чтобы кувыркаться со своим богатым папиком! Ты откупилась от меня! Так вот, считай, что эти пять миллионов — это компенсация. Моральный ущерб за то, что я росла сиротой при живой матери!
— Что ты несешь... — прошептала я, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле.
— Правду несу! Ты выбрала штаны, а не дочь. Так что плати, мама. Плати за своё спокойствие. Иначе...
— Иначе что? — переспросила я, чувствуя внезапную, ледяную ясность.
— Иначе забудь, что у тебя есть дочь и внук. Мы к тебе больше ни ногой. Тёма тебе даже не позвонит. Сгниешь одна в своих хоромах со своими миллионами.
В трубке повисла тишина. Тяжелая, вязкая. Я слышала её дыхание, слышала своё сердцебиение.
— Знаешь, что, моя дорогая? — медленно произнесла я, и мой голос звучал пугающе спокойно даже для меня самой. — Ты сейчас сказала очень важную вещь. Ты назвала цену нашему общению. Пять миллионов.
— Не передергивай...
— Нет, это ты послушай. Ты неблагодарная эгоистка, вот что я тебе скажу. Все, лавочка закрыта. Рассчитывай теперь сама на себя после таких заявлений. И как я могла воспитать такую дочь? Хотя нет, я знаю как. Я действительно пыталась компенсировать своё чувство вины деньгами. И вырастила монстра, который видит во мне только банкомат.
— Да кто там меня воспитывал! — фыркнула Марина. — Напомню тебе, этим бабушка занималась. Ну а ты помогала, чем могла – деньгами. Что сейчас изменилось-то? Тем более, возможность-то у тебя есть.
— Возможность, может, и есть. А вот желание пропало. Денег на квартиру я тебе не дам, и точка. Пока не научишься ценить человеческое отношение, а не содержимое моего кошелька.
— Тогда прощай, — рявкнула она.
— Подожди, — остановила я её. — Я хочу сказать тебе еще кое-что. Если ты сейчас бросишь трубку, денег ты не увидишь не только сейчас. Я перепишу завещание. Всё уйдет в благотворительный фонд помощи трудным подросткам. Подумай об этом, когда будешь решать, звонить ли мне на день рождения.
Я нажала "отбой" первой. Руки тряслись так, что телефон выпал на ковер.
Прошел месяц. Месяц звенящей тишины. Марина не звонила. Тёма тоже молчал — видимо, мать провела с ним соответствующую беседу, запретив общаться с "жадной бабушкой".
Я сидела на веранде дачи, которую мы строили с Виктором, куталась в плед и смотрела на осенний дождь. Было больно? Безумно. Ощущение, что от меня отрезали кусок живой плоти, не проходило.
Иногда рука тянулась к телефону. Хотелось набрать, сказать: "Приезжай, я всё дам. Только не молчи. Только дай увидеть внука". Ведь деньги — это просто бумага. А они — моя кровь.
Но я останавливала себя. Я понимала: если я сдамся сейчас, я окончательно потеряю её. Я куплю её присутствие еще на пару лет, пока не закончатся деньги или не появятся новые запросы. Это будет не любовь, а проституция, где клиент — мать, а товар — внимание дочери.
Калитка скрипнула. Я вздрогнула, обернулась.
По мокрой дорожке к дому шел Тёмка. Один. В капюшоне, натянутом на глаза, с рюкзаком за плечами.
Я замерла, боясь спугнуть видение. Внук поднялся на крыльцо, стряхнул воду с куртки.
— Привет, ба, — буркнул он, не поднимая глаз.
— Привет, Тёма, — я с трудом подавила желание броситься к нему и обнять. — Ты как здесь? Мама знает?
— Нет, — он шмыгнул носом. — Она думает, я на тренировке.
Он прошел к столу, сел на плетеный стул. Я молча пошла на кухню, налила горячего чая с лимоном, достала печенье. Поставила перед ним.
— Ба, — начал он, грея руки о чашку. — Мама там... в общем, бесится. Говорит про тебя всякое.
— Я догадываюсь, — грустно улыбнулась я.
— Она говорит, что ты нас не любишь. Что тебе деньги дороже.
Я села напротив него, посмотрела в глаза. Глаза у него были Маринины, а вот взгляд — Виктора. Серьезный, вдумчивый.
— А ты как думаешь, Тём?
Он помолчал, ковыряя пальцем скатерть.
— Не знаю. Ты всегда помогала. Айфон мне купила. Ноут. Но мама говорит, что это откуп.
— Тёма, деньги — это просто инструмент, — сказала я. — Ими можно помочь, можно спасти, а можно и разбаловать. Я люблю твою маму и тебя больше всего на свете. Но любовь — это не всегда "давать то, что просят". Иногда любовь — это сказать "нет", чтобы человек научился ходить сам, а не ездить на чужой шее.
Внук задумался.
— Она хочет брать кредит, — вдруг сказал он. — Потребительский. Под бешеные проценты. Говорит: "Назло матери куплю".
Я вздохнула. Это было в духе Марины. Сделать глупость, чтобы доказать мне свою независимость, а потом прийти ко мне, чтобы я разгребала последствия.
— Пусть берет, — твердо сказала я. — Это её решение и её жизнь.
— Ба, а можно я буду к тебе приезжать? — тихо спросил Тёма. — Просто так. Без мамы. Мне тут... спокойно. И пироги у тебя вкусные.
У меня защипало в глазах. Вот оно. То, чего я не смогла добиться от дочери за тридцать лет. Бескорыстное желание быть рядом.
— Конечно, можно, родной. Всегда можно. Ключи есть?
— Ага.
— Ну и отлично.
Мы сидели на веранде, пили чай и слушали дождь. Я не знала, как сложатся наши отношения с Мариной дальше. Перевоспитать тридцативосьмилетнюю женщину невозможно, я это понимала. Она, скорее всего, наберет долгов, влезет в проблемы, будет проклинать меня на каждом углу.
Но я все равно пребываю в странном, болезненном спокойствии после этого нашего разрыва. Да, может, я и допускала ошибки по жизни, как мать. Выбрала мужа, отправила дочь к бабушке. Это мой крест. Но я точно не заслужила быть просто кошельком на ножках.
И глядя на внука, который уплетал печенье, я подумала: может быть, с ним у меня получится исправить то, что я сломала с его матерью? Не деньгами, а просто чаем, разговорами и присутствием.
— Ба, — Тёма поднял голову. — А расскажи про деда Витю. Мама говорит, он был плохой, а я помню, он мне машинки дарил. Какой он был на самом деле?
— Он был замечательным, Тёма. Слушай...
И я начала рассказывать. Не про деньги, которые он оставил, а про человека, которым он был. И впервые за много лет я почувствовала, что меня слушают не потому, что я плачу, а потому, что я — это я.