Рассказ по мотивам истории, которой поделился читатель с ником Hartman
Питер середины девяностых был не городом, а состоянием души. Состоянием нервным, лихорадочным, раздвоенным. Над Невой по-прежнему висела имперская мощь гранита и позолоты, а в подворотнях Центрального района уже царил закон барахолок, ларьков «Союзпечати» и глаз-прицелов, оценивающих прохожих на предмет «потянет — не потянет». Я, молодой еще опер, возрастом за двадцать пять, работавший в одном из таких районных ОВД, по долгу службы знал этот слой города лучше, чем собственную квартиру. Вернее, ту комнатушку, что снимал на Кузнечном. Знакомый «браток», у которого выбивал долги для потерпевшей бабки, как-то по-пьяному посоветовал: «Серег, там дешево, в центре, только подъезд тот… веселый». Он хитро подмигнул. Я решил, что речь о крысах или вечных пьяницах. Ошибся. Но эта ошибка научила меня главному: есть враги, которых не посадишь, не возьмешь с поличным, и есть страх, против которого служебный «Макаров» и удостоверение — просто кусочки цветного металла и кожи.
Дом был как многие в тех краях — махина дореволюционной постройки, некогда богатый доходник, а на тот момент — обшарпанный, пропитанный вековой сыростью и усталостью гигант. Парадная пахла кошачьей мочой, дешевым хлором и чем-то глубоко запрятанным, кислым — запахом времени, перебродившего в бедности и равнодушии. Лепнина на потолках была похожа на застывшие гримасы, а тени в углах лестничных клеток лежали слишком густо, слишком неподвижно, будто были частью отделки.
Моя комната в коммуналке на третьем этаже выглядела ловушкой. Высокие потолки давили, окна выходили в тесный, вечно сумрачный двор-колодец. Обои отходили лепешками, обнажая штукатурку с призраками старых обоев, слой за слоем, как геологические пласты чужой, забытой жизни. Но это был центр. И дешево. А для опера, чья зарплата в лихие 90-е была больше предметом горьких анекдотов, чем средством к существованию, — весомый аргумент.
Сначала я списывал всё на усталость. Служба в милиции — не санаторий: ночные дежурства, погони, стресс, который копится в мышцах стальным зажимом. «Нервы, — говорил я себе, — Просто нервы шалят. Легкий невроз на фоне хронического недосыпа и вида людского дна. Лечится тренажерным залом, бегом и здоровым цинизмом». Я ходил в качалку, гонял себя до седьмого пота, пытаясь загнать усталость тела так глубоко, чтобы ей стало не до мистики. Но дом на Кузнечном имел свои планы.
Явления начались с малого, но от этого не становились менее реальными.
Сначала думал - сонный паралич. Не медицинский термин, а личный ад. Просыпаешься среди ночи от чувства, что в комнате кто-то есть. Мозг уже включен, а тело — бетонная плита. И над тобой, в сантиметре от лица, нависает эта… фигура. Не тень, не пятно. Силуэт мужской, плотный, будто вырезанный из куска абсолютной тьмы. От него веяло не холодом, а пустотой, вакуумом, высасывающим из легких воздух, а из мозга — саму возможность крика. И самое жуткое — его внимание. Он не просто был. Он наблюдал. С профессиональной, беспристрастной, хищной оценкой. Я, привыкший смотреть в глаза бандитам, не мог выдержать этого безликого взгляда. Внутри все кричало, а тело не слушалось, пока этот ужас сам не отступал, тая в воздухе, как дым.
Потом пришли сны-матрешки. Ты просыпаешься во сне, понимаешь, что спишь, и радуешься. А потом «просыпаешься» снова. И еще раз. И так пять кругов ада, пока не теряешь всякую уверенность, где реальность. В этих снах я всегда пытался убежать от одного и того же — гудящего клубка густой тьмы, висящего в углу комнаты. Он не просто гудел. Он вибрировал, и эта низкочастотная какофония, похожая на рев тепловоза под землей, входила в резонанс с костями черепа. Было четкое, физическое ощущение, что клубок затягивает, как воронка. И мысль, кристально ясная: если засосет — не умрешь. Станет хуже. Исчезнешь в чем-то бесконечно более чужом и равнодушном, чем смерть.
Были и чисто физические явления, которые уже никак не спишешь на сон. Однажды, вернувшись с ночного дежурства, я просто не смог зайти в свою комнату. Рука на ручке, шаг вперед — и я уперся во что-то. Не в воздух. В упругую, плотную, абсолютно невидимую стену. Она не была холодной или горячей. Она просто была, заполняя весь дверной проем. И она говорила «нет». Четче и категоричнее любого человеческого слова. Это было ощущение сильнее, чем все мои знания, сильнее силы, сильнее логики. Знание говорило: «Твоя комната там. Ты должен зайти». А эта стена заявляла: «Нельзя. Ни за что на свете». И я отступил. Постоял в коридоре, сделал еще одну попытку через полчаса. Стены не было. В комнате висел лишь знакомый, тяжёлый запах одиночества.
Еще были необъяснимые случаи. Один произошел редким вечером, когда в комнате на Кузнечном было не жутко, а просто неуютно. Собрались у меня трое приятелей: коллега-опер Лёха, его жена Ира (медсестра, скептик до мозга костей) и мой старый друг Жека. Сидели за столом, пили чай из гладких фаянсовых чашек— фарфоровой посуды в моём обиходе не водилось. Разговор крутился вокруг работы, быта, каких-то абстрактных тем, далёких от чертовщины.
Комната была освещена ярко — я к тому времени уже усвоил, что свет отгоняет худшие видения. Воздух был наполнен запахом заварного чая, печенья и нормальной, человеческой жизни — того самого островка, который я пытался отвоевать у дома.
И вот, в паузе между разговором, это началось.
Сперва никто не понял. Просто край одной из чашек — той, что стояла перед Ирой — чуть сдвинулся, скользнув по столу на сантиметр с тихим, но отчётливым скрежетом. Ира отвлеклась от разговора, взглянула, нахмурилась.
— Ты толкаешь? — спросила она Лёху, сидевшего, напротив.
— Я? Нет.
И тогда чашка поехала ещё на пару сантиметров. Плавно, как будто её толкал чей-то невидимый палец. Не дёргаясь, не падая, а именно целенаправленно скользя.
— Эй, смотрите! — негромко сказал я, кивнув на стол.
Все взгляды устремились туда. Наступила тишина, но не та, удушающая, что бывала перед приступом жути, а напряжённая, исследовательская. За чашкой Иры поползла в другую сторону моя. Потом сдвинулась с места третья.
Они двигались не хаотично. Траектории были разными: одна поползла к краю стола, другая — по кругу, третья — зигзагом, будто обходя невидимые препятствия. Словно за столом сидел ещё кто-то, невидимый, скучающий, переставляющий посуду в своей игре.
— Нам всем это кажется? — спросил Жека. В его голосе не было страха, только интерес и лёгкое головокружение от столкновения с невозможным.
Лёха, опер до кончиков пальцев, молча протянул руку и резко хлопнул ладонью по столу рядом с движущейся чашкой. Удар был громким, но чашка не вздрогнула, не остановилась. Она просто продолжила своё неторопливое, нелепое путешествие.
— Нет, — тихо, с какой-то обречённой ясностью сказал Лёха. — Не кажется. Осязаемый объект. Незаконное движение. Причины — неизвестны.
Ира потянулась было остановить свою чашку рукой, но замерла в сантиметре от неё. Будто боялась обжечься не жаром, а самим фактом этого явления. На её лице боролись скепсис и чистейшее изумление.
Длилось это минуты полторы. Потом чашки, как по команде, разом остановились. Застыли на новых местах, образуя абсурдную, асимметричную композицию. В комнате повисла тишина, на этот раз недоуменная. Страха не было. Было жутковатое, холодное любопытство и чувство, что тебе только что наглядно доказали: законы твоего мира здесь не главные. Здесь есть другие правила. И кто-то только что позволил тебе мельком на них взглянуть — не чтобы напугать, а просто чтобы продемонстрировать: я здесь. И я могу вот так.
— Ну что, — первый нарушил тишину Леха, — заносим в протокол? «Предметы быта проявили признаки самопроизвольного перемещения при свидетелях»?
Мы переглянулись. И странное дело — все, включая скептика Иру, улыбнулись. Не от радости. Потому что это было хоть и необъяснимо, но… осязаемо. Не паника в темноте, не гудящий кошмар, а конкретный, почти лабораторный случай. И он доказал главное: мы не сходим с ума поодиночке. Видим одно и то же. А значит, это — не в голове. Это — в комнате.
Через десять минут мы снова пили чай. Уже из этих же, непослушных чашек. Но теперь они стояли смирно. Будто и не двигались никогда.
Но всё это были цветочки. Ягодка созрела позже, летом 1995-го. Поздним вечером у меня собрались друзья-приятели, человек шесть. Такие же молодые, крепкие, не робкого десятка. Разговор шел о своем — о женщинах, деньгах, будущем, которого не было.
И вдруг, будто кто-то выключил звук. Не внешний — внутренний. Разговор не оборвался, он умер, захлебнувшись на полуслове. Я посмотрел на приятеля напротив и увидел в его глазах ту же самую леденящую волну паники, что накатывала на меня. Она шла не извне. Она поднималась изнутри, как черная, маслянистая вода, заполняя всё тело. Это и была — Жуть. С большой буквы. Чистейший экстракт животного страха, помноженный на ощущение абсолютной, беспомощной обреченности. Как будто ты уже мертв, но еще понимаешь это. Ощущение было как предчувствие беды, помноженное на сто и очень навязчивое. Нечто подобное однажды пережил при аварийной посадке в Як40 - рыпайся, не рыпайся - всё равно тебе конец.
В густой тишине кто-то хрипло выдавил:
— Всё, писец...
— Ага, полный... — откликнулся другой голос, без интонации.
Мы переглянулись. Шесть пар глаз, в которых читался один и тот же, чуждый разуму ужас. И тогда, без команды, как по какому-то древнему, спинномозговому сигналу, мы все разом рванулись к двери. Не побежали — ринулись, сбивая стулья, спотыкаясь, дыша пересохшими глотками. Топот шести пар ног по лестнице грохотал, как обвал. На втором этаже я чуть не сбил с ног выходившую из квартиры старушку. Она вскрикнула, но её испуг был таким простым, человеческим, что на его фоне наш дикий страх выглядел сумасшествием.
Очутившись на улице, под тусклым фонарем, мы молчали, пытались отдышаться. Руки дрожали.
— Чё это было, блин? — спросил самый молодой, и в голосе его звенел нестыдный испуг.
Объяснений не было. Все. Чувствовали. Одно и то же. Не массовую галлюцинацию. Общую атаку. Кто-то или что-то в той комнате захотело нас выгнать. И добилось своего без единого звука, без видимого образа. Чистой, концентрированной эмоцией смерти.
Когда минут через десять мы, оправдываясь перед собой, вернулись — в комнате было просто душно. И больше ничего.
Друзья, вы можете оказать мне помощь, отправив донат через красную кнопку со словом «ПОДДЕРЖАТЬ
Для себя ситуацию объяснил так - очень старый дом, в нём перемерло немеряно народу. Блокада одна только чего стоила - вот и накопилось в ней всякого паранормального, потустороннего. Но начал расследование. По привычке. Опер — он и в паранормальном быту опер.
Сначала — опрос «очевидцев». Соседи по подъезду, такие же обитатели этой каменной ловушки. Алкаш-сантехник дядя Коля, вечно трясущимися руками делавший вид, что чинит кран, бубнил: «Ага, и у меня… силуэт этот… Я думал, белочка». Пожилая блокадница Анна Петровна, прожившая здесь всю жизнь, говорила со спокойной, леденящей уверенностью: «Это дом дышит. Всем, что в себя впитал. Здесь много… незаконченного осталось». Выявил закономерность, четкую, как протокол. Все жалобы шли только из квартир, чьи двери выходили на запад. В «восточных» царили покой и убогий, но обывательский порядок. А в наших… «Западные квартиры, — констатировал я мысленно, как на плане оперативной разработки, — являются аномальной зоной. Население: маргиналы, асоциальные элементы, лица с психическими отклонениями. И я. Единственный условно нормальный. И целевая группа воздействия аномалии — исключительно мужчины». Женщин, как выяснилось, «это» почти не трогало.
Но однажды оно коснулось и ее. Моя тогдашняя девушка гостила у меня. И среди ночи я проснулся не от кошмара, а от другого чувства. Оно накатило не волной страха, а волной жара — сухого, злого, ненавидящего. Это была не метафора. Я буквально ощущал его кожей, как жар от раскаленной печки. Но печка была везде. Стены, воздух, старые вещи — всё вокруг источало слепую, вселенскую, не направленную лично на тебя ненависть. Просто ненависть как состояние мира в этой комнате. Она обжигала сознание. Я увидел, что девушка тоже не спит. Она смотрела на меня в темноте широко раскрытыми глазами, полными непонимания и животного ужаса. Ни слова не сказав, мы вскочили, натянули на себя что попало и выбежали из квартиры, как из горящего дома. На улице, в промозглом питерском предрассветье, мы отдышались. «Что это было?» — спросила она. «Не знаю, — честно ответил я. — Но такое бывает». Больше ночевать она не оставалась.
Пытался бороться методами, так сказать, оперативно-профилактическими. Религия (перекрестил углы, побрызгал «святой» водой из-под крана — эффект плацебо на три ночи). Шаманизм (жег дешевые палочки из эзотерической лавки — стало только хуже, запах смешался с «темным» и вызвал тошноту). Фэн-шуй (сместил кровать, поставил тазик с водой — вызвало искренний хохот у того самого «силуэта», я это почувствовал). Единственной работающей мантрой оказалась вычитанная где-то буддийская: «Это всё — в моем воображении». Я повторял ее, как заклинание, глядя в пустой угол, где висел гудящий клубок. Не помогало убрать его, но помогало не сойти с ума. Рационализация — последний щит образованного человека.
Тогда я и сделал свои главные выводы.
Вывод первый: место является аномальным, его воздействие носит избирательный и осмысленный характер. Оно питается страхом, но не любым — а мужским, возможно, связанным с агрессией, волей, защитой. Женская энергия ему неинтересна или чужда.
Вывод второй: прямое противостояние (ритуалы, молитвы) лишь на время меняет «настройки» явления, после чего атаки возобновляются с новой силой. Это как дразнить спящего зверя.
Вывод третий, практический: лучшая тактика — игнорирование и предельная физическая усталость организма. «Тупеешь, — констатировал я, выжимая штангу в зале. — Перестаешь быть чувствительным приемником этой падали. Не корми призрака вниманием — и он отстанет, как назойливый попрошайка, понявший, что ты не клиент». Спорт, плотная еда, сон без снов — вот мой щит. Не самый изящный, но работающий.
Я прожил там четыре года. Четыре года школы выживания в ином мире, который существует, таясь в складках нашего. Я научился отличать «их» присутствие по особой, давящей тишине, научился, не открывая глаз, посылать мысленное «Пошел вон, щас порву в лоскут и выкину!» и засыпать дальше, научился ценить тихие ночи как величайшую милость.
Когда появилась возможность, я съехал. Без сожалений. И как только переступил порог новой, панельной, бездушной, но своей квартиры на окраине, тяжесть спала. Та самая, что я уже перестал замечать, как не замечаешь вечный шум в ушах. Пропали кошмары. Ушли тени из углов. Жизнь стала… обычной. Плоской, предсказуемой и бесконечно ценной в этой своей плоской нормальности.
Дом на Кузнечном, наверное, стоит до сих пор. И в том подъезде, в «плохих» квартирах, наверное, по-прежнему живут не самые удачливые люди. Интересно, встречаются ли среди них такие же упрямые скептики с милицейской закалкой, которые тоже пытаются вести собственное, частное расследование? И приходят к тем же выводам: некоторые дела не раскрываются. Некоторые явления не объясняются. И лучшее, что можно сделать — не стать для них соучастником, закрыв дело за невозможностью установления объекта преступления. А просто уйти. Потому что это — не смертельно. Но это всерьез и надолго.
Рекомендую прочитать следующий рассказы: 1)«Мистический шулер или Жуткий покер на Арбате» 2)«Майор милиции и ведьма»
Написал Евгений Павлов-Сибиряк, автор книг 1)-Шок и трепет в таёжной глуши. 2) Преодолевая страх, 3)Невероятная мистика. Приобрести книги со скидкой 10 % вы можете пройдя по ссылке. Послушайте рассказы -ЗДЕСЬ и ЗДЕСЬ