Степная сага Артемьевки. Возвращение.
Вернулся брат, честно отслужив срочную службу в далёкой Монголии, он вернулся в родное село нежданно — письма и телеграммы терялись, а телефоны были только в помещении почтальона и в сельсовете, дозвониться было невозможно.
Мама в это время косила траву в огороде, заготавливая корм животным на зиму.
А он шёл домой. Прошагал все двенадцать километров по пыльной, извилистой грунтовой дороге. Шёл в своей выходной солдатской одежде: китель, брюки и туфли, которые не предназначались хождение по пыли, но другого выхода не было. Выбрал сам, уходящим в дембель давали выбор.
Машины, проезжая мимо, останавливались, предлагали подвезти. Он отказывался, лишь улыбался. Ему нужно было вдохнуть полной грудью запах родной земли, которую не видел долгих три года.
В селе его узнавали не сразу. «Ты чей, сынок?» — спрашивали старухи. Называл имя отца — и его тут же обнимали, вытирая слёзы концами платков. Он возмужал, в плечах раздался, стал другим — мужчиной.
Во дворе родного дома его встретила лишь визжащая от восторга собака на цепи. Он долго гладил её, пока та лизала ему руки. Потом пошёл в огород — где росли тополя, посаженных семьёй на дрова, перед деревьями росли много кустов чёрной смородины и крыжовника, а перед ними большое пространство злачные травы, специально выращивали для корма животным.
Мама косила , не подымая головы и взявшись за грабли, стала подгребать траву из под кустов смородины. Брат шёл по узкой дорожке, где по обе стороны росла картошка, свёкла красная и белокочанная капуста.
Увидев сына, мама застыла, упёршись за грабли, и стала медленно оседать на землю — ноги не держали от нахлынувшего счастья.
Он подбежал и осторожно обнял её худые плечи.
Вечером , с работы, вернулся отец. За тяжелым, сработанным его руками столом, накрытым праздничной скатертью с вышитыми красными цветами, сидели мать и сын. Увидев отца он встал и крепко обнял отца. И этот суровый, молчаливый человек, опустил голову ему на плечо и заплакал. В тот вечер говорили мало. Главное уже свершилось.
На следующий день отец не пошёл на работу. И в селе его за это не осуждали — у каждого были сыновья в армии, и все понимали: такие дни важнее любой работы.
Отец показывал хозяйство, они подолгу говорили. Вечерами брат ходил в клуб, где его обнимала молодежь, жали руки, расспрашивали. Три дня пролетели как один.
Сходил в сельсовет — отметиться, получить бумаги. За столом в прохладной комнате сидела девушка — красивая, с тёмными глазами. Татарка. Она печатала на машинке, их взгляды встретились и задержались.
Ни слова не было сказано, но в этом молчаливом диалоге родилось что-то важное.
Вернувшись, он сказал родителям за чаем: «Хочу купить мотоцикл. И дом свой построить. Скажи, папа, где в селе можно заработать".
- В селе не заработаешь. Надо ехать в город. - сказал отец.
Отец долго смотрел на него, потом кивнул.
«Сынок, мы с мамой немного накопили. Всё, что есть — бери. Распоряжайся», — сказал он и попросил мать принести деньги.
Мать принесла маленький тряпичный узелок, который хранился в большом деревянном сундуке, среди зимней одежды. Свёрток, перевязанный тесьмой. Деньги, завёрнутые в платок.
«Мне тяжело это брать, — тихо сказал он — Спасибо. Я возьму и скоро верну».
Он обнял их с душой.
На другой день он уехал в город и купил билет до Москвы — не в купе, а в плацкартный вагон, самый дешёвый. Экономил каждую копейку. Вагон был душный, грязный, с тяжёлыми запахами и поношенными матрасами. На остановках он выскакивал на перрон, покупал у бабушек пирожки и газировку в стеклянной бутылке.
...Возвращение. Дорога в Москву (продолжение)
Доехав до шумной, чужой Москвы, он с трудом, по клочку бумаги с адресом, нашёл квартиру младшей сестры — Тамары. Обнявшись на пороге тесной московской коммуналки, он наконец-то выдохнул. Первая часть пути, полная тоски по дому и железнодорожной духоты, была позади.
На следующий день с сестрой они поехали к старшему брату Володе. Тот, отслужив в армии, сумел поступить и блестяще закончить престижное Московское художественное училище (бывшее Строгановское). Работал художником-оформителем, украшая улицы и проспекты к праздникам.
Володя очень обрадовался нежданному гостю из дома. Юра всё ещё был в своей выходной армейской форме. Братья говорили долго, обсуждая прошлое и будущее. Итог встречи был практичен и добр: Юру решили «приодеть».
Всё оплачивал брат Володя — это был его дар и его долг старшего. Сестра Тамара, знавшая московские магазины, помогала с выбором: подобрала стильную молодёжную одежду — модный пиджак, брюки, рубашку. Купили сумку для одежды. Из солдата в кителе он в один день превратился в городского парня, полного надежд.
А потом Володя повёл его смотреть мотоциклы. Выбор пал на «Восход» — новую модель, яркого, лихого цвета, саму суть креативности и скорости. Мечта стала осязаемой. Он отсчитал 420 рублей — большую часть родительского узелка. Осталось 150 рублей — хватит на обратную дорогу, на хлеб, на жизнь первое время. Расчёт был точен, как у солдата.
Поблагодарив брата и сестру за неоценимую помощь и гостеприимство, он попрощался.
В магазине по новой надел солдатскую форму, а новую гражданскую аккуратно запокоаал в сумку , положил московское печенье, , газированную воду "Буратино" и прикрепил на заднее сиденье мотоцикла. Заправил полный бак бензина.своего железного коня.
И поехал по Москве. Не как потерянный приезжий, а как хозяин своей судьбы. Ветер, рёв мотора заглушал городской гул. Он увозил из столицы не просто мотоцикл. Он увозил уверенность, поддержку рода и ясную дорогу к своей цели. Впереди был долгий путь домой, к родителям, к той самой девушке из сельсовета, к своей земле, где его ждала новая, взрослая жизнь, которую он теперь был готов строить на полную мощь.
Дорога из Москвы
Пока он выбирался из московской круговерти на трассу, ведущую домой, его трижды останавливала милиция. Картина была слишком вызывающей для спокойного ума столичного постового: молодой парень на новеньком, ярком черном «Восходе» летит с такой скоростью, что волосы развеваются, а на нём — расстёгнутый армейский китель поверх тельняшки, подаренный братом, и фуражки нет как нет.
«Гражданин, документы!»
Он послушно останавливался, глушил мотор, доставал из кармана военный билет, новенькие гражданские права и товарный чек на мотоцикл. Милиционеры, внимательно изучив бумаги, сверяя лица, каждый раз смотрели на него с нарастающим пониманием, а затем — с одобрением. В глазах их читалась простая мысль: «Дембель. Заработал. Купил. Вези домой, не лихачь».
«По делу едешь, служивый?» — как-то раз спросил один, пожилой уже, сержант.
«Домой, товарищ милиционер , после дембеля, — чеканил он, как на плацу.
И, возвращая документы, стражи порядка отпускали его, улыбаясь.
«Счастливой дороги! Не гони!» — звучало ему вслед. И он, тронувшись с места, уже не давал полный газ, пока не скрылся из виду поста. Это было не страх, а уважение к их пониманию и их пожеланию.
Эти короткие задержки лишь оттеняли ощущение абсолютной, ликующей свободы. Каждая проверка была как последняя печать, штамп, отпускающий его из мира армейской дисциплины и городской суеты в его собственный мир, на его собственную дорогу. Теперь между ним и домом была только асфальтовая лента, свист ветра и рёв мотора, в котором звучала одна мысль: «Я еду. Всё получилось. Я уже близко».
...Возвращение. Скорость.
Солнце, воздух и свобода! Эти три слова стали его мантрой, ритмом, под который билось сердце и вибрировал руль. Он выжимал из мотоцикла всё, на что тот был способен. Асфальтовая лента уходила под колёса гулом, мелькали километровые столбы. Он лихо обгонял неторопливые грузовики и удивлённые «Волги», оставляя позади облако пыли и запах выхлопа. Каждый обгон был маленькой победой над расстоянием, над временем, над самой тоской по дому.
Он спешил. В голове гвоздём сидела одна практическая мысль: успеть до темноты проехать большую часть пути. Ночь в незнакомой степи, да ещё на новом, необкатанном мотоцикле, была не нужна. Он гнал вперёд, словно мог обогнать само солнце, спускавшееся к горизонту.
Движок накалялся. Через армейские брюки и ботинки он чувствовал нарастающий, сухой жар от мотора. Это был не дискомфорт — это было доказательство жизни, силы, работы железа, купленного на честные родительские деньги. Этот жар грел не только ноги, но и душу, напоминая о близости цели.
Иногда, на длинных прямых, он на секунду отпускал ручку газа, давая и себе, и машине передохнуть. В эти мгновения тишина обрушивалась на него — уже не тишина, а оглушительный гул в ушах после долгого рёва. Он смотрел на бескрайнюю, убегающую к горизонту степь, на багровеющее небо, и чувствовал себя центром этого огромного мира. Не песчинкой, а хозяином своей скорости, своей дороги, своей судьбы.
А потом снова добавлял газ. «Восход» послушно рычал и нёс его вперёд, к дому, где уже, наверное, мама поглядывает на дорогу, а отец, делая вид, что занят делом, тоже мысленно прикидывает: «Где-то он сейчас? "
Он мчался, чтобы поскорее дать им ответ. Чтобы уже завтра утром заглушить мотор у родного забора и сказать всего два слова, ради которых и затевалась эта долгая, стремительная гонка: «Я дома».
...Возвращение. Бензин, дорога и люди
Свобода, оказывается, измерялась не только километрами, но и литрами. Через каждые 150–250 километров рёв мотора начинал сбоить, тяга ослабевала — бензобак опустевал. Приходилось сбавлять ход, высматривая у дороги покосившуюся вывеску «Заправка» или просто бочку с ручным насосом возле придорожной будки.
Эти остановки были его ритмом, его пунктиром на карте пути. Он глушил мотор, и в наступившей тишине звенело в ушах. Слезал с седла, чувствуя, как затекли и дрожат от долгой вибрации ноги. Запах бензина и горячего масла смешивался с пылью и запахом полыни.
«Полный», — говорил он заправщику, чаще всего такому же загорелому, молчаливому мужику. Пока тот качал насосом, они могли переброситься парой слов о дороге, о пробках, которых тогда почти не было, о погоде.
«Далеко гонишь?»
«Домой. Из Москвы», — отвечал он с гордостью, которую не скрывал.
«На красавце-то! Счастливо!» — обычно следовал одобрительный кивок.
Он платил наличными, снова чувствуя вес кошелька, который становился легче с каждой заправкой. Потом закуривал, опершись на ещё тёплый бак, и смотрел на дорогу. Эти короткие передышки были нужны не только мотоциклу. Они были нужны ему, чтобы осознать пройденное и приготовиться к следующему отрезку. Чтобы выпить воды, смахнуть пот со лба и снова, с новыми силами, врезаться в набегающий ветер.
Каждая такая остановка напоминала: путь — это не только скорость. Это ещё и топливо, и внимание, и встреча с незнакомыми людьми, на минуту ставшими частью его большой гонки домой. И с каждой заправкой, с каждым новым литром бензина в баке, он чувствовал себя не беглецом, а хозяином своей дороги. У него был план, ресурсы и ясная цель в конце пути.
...Возвращение. Ночной марш-бросок.
Дикая усталость сковала тело, превратив его в одно большое ноющее напряжение. Есть хотелось до тошноты, до головокружения. Но он придерживал деньги — в первую очередь на бензин, это было железным правилом. Всё остальное — потом.
Восемнадцать часов почти беспрерывной езды. Спина одеревенела, руки слились с рулём в единое целое, а в глазах от ветра и напряжения стояли слёзы. Ночь. И вот, наконец, огни большого города — Самара.
Он въехал в центр по ночным, почти пустынным улицам, освещённым жёлтыми фонарями. Не искал столовую или кафе. Его взгляд выхватил из темноты освещённое окно булочной или, может, ещё работавший ларек. Он купил булку ржаного, чёрствого хлеба и бутылку минералки «Нарзан». Больше ему ничего не было нужно.
Прислонив мотоцикл к фонарному столбу, он так и остался сидеть в седле, всё его тело вибрировало от усталости даже в неподвижности. Отламывал куски хлеба, жевал медленно, почти не чувствуя вкуса, и запивал холодной, щиплющей газированной водой. Эти десять минут были не отдыхом, а краткой технической остановкой, необходимой, чтобы не упасть замертво дальше по дороге.
Остывал мотор, тихо пощёлкивая. Он положил ладонь на бак — тепло всё ещё било от металла, как от живого существа. Потом, собрав волю в кулак, снова завёл его. Мотор взревел, разрывая ночную тишину Самары, и он снова врубился в темноту, оставляя за спиной островки городского света.
Пока ехал по центру, не встретил ни одного милиционера — ночь, все спали. И он был этому почти рад: не тратить время, не объясняться.
Вот и город позади. Снова — чёрная лента асфальта, бегущая навстречу лучу фары, и бескрайняя, непроглядная темень степи по бокам. Он был один на один с дорогой, с усталостью и с мыслью, которая одна лишь и гнала его вперёд, как второй, невидимый мотор: «Терпи. Осталось не так много. Меня ждут».
...Возвращение. Ночь и утро.
Глаза слипались, дорога пустела, теряя чёткие очертания. Даже его железная воля признала поражение: он уменьшил скорость. Сквозь свист ветра в ушах доносился рокот приближающейся грозы. Тёмная ночь, без звёзд. Где-то вдали, за холмами, сверкнула молния, озарив на миг чёрную фигуру степи. Ветер поднялся, стал резким, пахнущим озоном.
«Значит, надо отдохнуть», — пронеслось в голове мыслью, уже почти лишённой воли. Но где? В чистом поле под дождём — верная смерть для мотоцикла и для него.
И тут он увидел её — густую лесополосу, посаженную вдоль дороги как щит от суховеев. Свернул на грунтовую колею, загнал «Восход» в чащу. Среди деревьев выбрал старую берёзу с раскидистыми ветвями. Присел под ней на зелёную траву, прислонился спиной к шершавому, прохладному стволу, закрыл глаза.
И отключился. Не сон даже, а мгновенное, беспамятное падение в тёмную бездну усталости.
Прошло немало времени. Его разбудил не звук, а свет — мягкий, проникающий сквозь веки. Он открыл глаза.
Светало. Мир преобразился. Зелёная трава за ивой блестела от обильной утренней росы, словно усыпанная алмазами. Над пустой дорогой стелилась голубая, прозрачная дымка, а ниже, в низинах, клубился густой, сизый туман, похожий на молоко. А над всем этим, уже освободившись от ночи, висело огромное, ещё не жаркое солнце. Оно парило над туманом, не касаясь его, — сказочное, нереально красивое зрелище, награда за все тяготы пути.
Он пошевелился. Всё тело ныло, но разум был ясен и свеж. Выпил остаток «Нарзана» — вода была тёплой, но всё равно желанной. Желудок заурчал, напоминая о вчерашней булке хлеба. Есть хотелось по-прежнему дико.
Он подождал, глядя, как солнце потихоньку прогоняет туман, превращая его в позолоченные клочья, а затем и вовсе растворяя в воздухе. Дорога прояснилась, мокрая и чёрная.
Он встал, отряхнулся, нажал на стартер. Мотор чихнул и завелся с первого раза, будто тоже выспался и был готов к последнему рывку. Он выехал из лесополосы на асфальт. Самая трудная часть — ночная, одинокая, голодная — осталась позади. Впереди был день, тепло и уверенность, что сегодня, до заката, он будет дома.
Он тронулся с места, уже не гнал, а вёл своего железного коня к дому с чувством человека, прошедшего испытание и вышедшего из него победителем. Оставалось не так далеко.
...Возвращение. Дорога домой. Последние мили.
Он свернул на дорогу, что вела через Алексеевку, минуя крупные города, напрямую к дому. Яркое солнце улыбалось ему, пригревая спину и высушивая ночную сырость на одежде. Настроение поднялось, тело отдохнуло, и только одно чувство гнало его с дороги — звериный, сводящий скулы голод.
И тут, как милость судьбы, на обочине перед въездом в село он увидел их — бабулек с корзинками, торгующих пирожками. Он заглушил мотор. В кармане звякнули последние монеты. Хватило ровно на два пирожка. Он съел их, почти не прожевывая, стоя рядом с мотоциклом. Вкус тёплого теста и капусты казался пиром богов.
Но эйфория длилась недолго. Мысль, гложавшая его с Самары, проявилась снова: «А бензин? Как дальше?» Он посмотрел на почти пустой бак, потом на доброе, морщинистое лицо одной из бабулек, которая наблюдала за ним.
«Бабушка, — сказал он, смущаясь, как мальчишка. — Помогите хоть одним пирожком ещё... И в баке-то мало. Боюсь, не доеду до дому».
Он не врал и не клянчил. Он просто сказал правду. Бабушка внимательно посмотрела на него — на усталое, загорелое лицо, на армейские запыленные штаны, на мотоцикл, явно купленный недавно. В её взгляде мелькнуло узнавание. Она видела таких — молодых, гордых, пробивающих свою дорогу в жизни.
Не говоря ни слова, она взяла из корзины ещё три пирожка, уже остывающих, и сунула ему в руки.
«Бери, сынок, — буркнула она. — Доедешь. Попей водицы из колонки вон там».
Радости не было предела! Это было больше, чем еда. Это было доверие, участие, материнская забота от незнакомого человека. Он не сдержался, обнял костлявые бабушкины плечи, пахнущие дымом и пирогами.
«Спасибо вам, здоровья вам!» — выпалил он и, уже не стесняясь, отломил кусок от нового пирожка.
Заправиться бензином в Алексеевке он уже не мог — денег не было. Но странное дело — чувство голода ушло, а вместе с ним ушла и тревога. Он сел на мотоцикл, завёл его. В баке было мало, но он верил бабушке: «Доедешь».
И он поехал. С последними пирожками в кармане и с теплом чужой, но такой родной доброты в сердце. До дома оставалось рукой подать. И он теперь знал — не надеялся, а именно знал, — что доедет.
Мотоцикл заглох на 80 километре. Он стоял вытянув руку, прося остановиться.
Вид у него был совсем не подобающий для недавнего военного: растрёпанный, запылённый, китель нараспашку, а волосы, высушенные ветром, торчали в разные стороны, как у одуванчика. Он был похож не на победителя, мчащегося с триумфом, а на скитальца, дошедшего до последней черты.
Но в его взгляде, обращённом к приближающимся по дороге машинам, не было мольбы. Была уверенность. Уверенность в том, что ему помогут. Это была вера не в удачу, а в людей — в тех самых людей, что отпускали его с улыбкой милиционеров, что дали ему лишних пирожков бабушки, что обнимали его на пороге в Москве.
Он стоял с вытянутой рукой, а в кармане у него лежали два капустных пирожка — его последний паёк и талисман доброты, которая, он знал, не подведёт. Он ждал. И это тоже будет частью его истории возвращения — истории о том, как человек один, но никогда не бывает по-настоящему один на своей родной земле.
...Возвращение. Последняя милость дороги.
Первой остановилась машина — грузовая, видавшая виды «полуторка», доверху нагруженная старой мебелью. За рулём сидел бородатый мужик в замасленной телогрейке.
«Чем помочь, служивый?» — крикнул он, не вылезая из кабины, оценивающим взглядом окидывая парня и заглохший «Восход».
«Бензин закончился. Из Москвы гоню», — коротко и ясно доложил Юра, как на рапорте.
Мужик хмыкнул, вылез, потянулся. «Не беда. Сейчас заполню».
Он достал из кузова канистру, подошёл к мотоциклу и залил в бак отмеренную порцию бензина — не «на доехать», а полную, щедрую. Запах горючего смешался с пылью.
Пока бензин булькал, шофёр разглядывал мотоцикл и его хозяина. «А ты крепкий парень, — сказал он наконец, с одобрением. — Я бы на таком от Москвы не решился. Ну, давай».
Они крепко, по-мужски пожали друг другу руки. В этом рукопожатии было всё: и спасибо, и удачи, и «всё правильно сделал». Ни имён, ни денег. Просто помощь, оказанная одним путником другому, потому что так надо.
Юра сел на мотоцикл, кивнул на прощание. Шофёр махнул рукой, забрался в свою кабину и первым тронулся в путь, пыхтя чёрным дымом. Юра завёл «Восход». Мотор ожил уверенно, мощно. Он смотрел, как грузовик удаляется, а потом тронулся сам.
Последние восемьдесят километров. Теперь он ехал уже не с тревогой, а с торжественным, лёгким сердцем. Он прошёл через всё. Голод, ночь, грозу, пустой бак. И на каждом этапе его выручали — бабушка пирожками, шофёр бензином, брат одеждой, сестра кровом. Дорога проверила его на прочность и показала, что он не один. Что вокруг — свои.
Он знал, что через час-полтора увидит знакомый поворот, спуск с холма, потом первые дома Артемьевки, мостик через речку Сурмет, вдоль речки зелёные деревья и кустарники. Услышит лай собак. Увидит, как откроется калитка родного двора.
Он прибавил газ. «Восход» рванул вперёд, унося его к финишу самой долгой и важной гонки в его жизни — гонки домой.
Возвращение. Финал.
Вот и дом родной. Он заглушил мотор у ворот. Затащил во двор. Тишина, нарушаемая только визгом собаки на цепи, показалась оглушительной. Папы не было — он, как всегда, на работе. Мама была в самом конце огорода и, не замечая ничего вокруг, переворачивала вилами покошенную траву. Солнце палило, стоял густой, сладкий запах высыхающего сена.
Он оставил мотоцикл и, не сдерживаясь, почти побежал по знакомой натоптонной тропинке.
«Мама!»
Она обернулась, выпрямилась, пристав. Они стояли посреди огорода, крепко обнявшись, и он чувствовал, как её худенькие плечи вздрагивают от беззвучных слёз.
«Нарадоваться не могу, сынок, — прошептала она наконец, отстраняясь и смахивая ладонью щёки. — Сейчас баню растоплю, еды приготовлю. Отец скоро придёт».
Он кивнул. Первым делом управился с сеном , а потом взял ведро и тряпку. Стал отмывать мотоцикл от слоёв степной пыли и дорожной грязи. Вода смывала серый налёт, и скоро «Восход» засверкал и загорелся на солнце всеми своими яркими красками, как игрушка.
Но радость смешалась с холодком на сердце. Моя мотоцикл, он обнаружил многое. Не просто грязь. Потерянные болты, ослабшие гайки, трещины в креплениях — следы бешеной, нещадной гонки. Любая из этих неисправностей могла привести к фатальному исходу. Он чудом доехал живым. Решил молчать. Разберёт завтра. Сегодня он хотел, чтобы отец увидел мотоцикл ярким, красивым, символом успеха, и порадовался за сына.
И отец, вернувшись под вечер, действительно изумился. Обошёл «Восход» кругом, присвистнул, потрогал блестящий бак.
«Красавчик"— сказал он скупым мужским одобрением. — Молодец».
И они снова обнялись — уже по-другому, как равные.
Потом была баня. Натопленная до хрустящего жара. Он с отцом хлестались берёзовыми вениками, молча, наслаждаясь болью и чистотой. Смывали с себя дорожную пыль, усталость, напряжение трёх лет разлуки и пяти суток безумного пути.
А выйдя, из бани, красными, они увидели стол, снова накрытый той самой праздничной скатертью с вышитыми цветами. И на столе, среди маминых пирогов и солений, стояла графинка с самогоном — чтобы отметить. Отметить благополучное возвращение. За дембель. За мотоцикл. За то, что сын дома, цел и уже строит свою жизнь.
Выпили по одной, закусили. Разговоры были тихие, усталые. А потом брат, не в силах бороться с накопившейся усталостью, просто отодвинул тарелку, дошёл до своей старой кровати и вырубился. Проспал крепко, без сновидений, до самого следующего утра.
А родители сидели за столом ещё долго. Не разговаривали. Просто смотрели на спящего сына, прислушивались к его ровному дыханию и волновались — всё ли с ним в порядке, не заболел ли с дороги, не перетрудилось ли сердце. Они ещё не могли поверить в это чудо — что их мальчик, которого провожали всем селом, вернулся. Не просто вернулся, а привёз с собой будущее в виде сверкающего мотоцикла и той взрослой, уверенной силы, что читалась теперь в его чертах.
И в этой тихой, тревожной, безмерно счастливой любви родителей и заключалась главная награда за весь его путь. Он был дома. Он был под охраной их любви. А всё остальное — и неисправный мотоцикл, и работа, и взгляд той девушки из сельсовета — могло подождать до завтра. Завтра начиналась его новая жизнь. А сегодня был праздник возвращения.
Утро. Он выспался так, как не спал три года — глубоко, безмятежно, в своей родной постели, где каждый пружинный бугорок на матрасе был знаком. Проснулся от знакомого с детства запаха, плывшего через открытое окно.
Мама уже поставила на стол жареную картошку на свином сале. Запах стоял на весь двор, густой, маслянистый, нестерпимо вкусный. Она жарила её на большой, чугунной, фамильной сковороде, доставшейся ещё от бабки. Картошка получалась золотистой, с хрустящей, ажурной корочкой — такой, что есть хотелось сразу, не дожидаясь тарелки.
Рядом, на том же столе, пыхтел и сверкал начищенной медью большой самовар. В нём — чай, заваренный на листьях чёрной смородины с их же огорода. Аромат был такой, что голова кружилась от счастья и предвкушения.
А собака, уже отвязанная, сидела под столом, принюхивалась, облизывалась и терпеливо ждала своей доли, прекрасно понимая, что такой праздник не обойдётся без неё.
Куры бегали в стороне, они понимали, что близко нельзя подходить к столу. Не время!
Родители сидели друг напротив друга, довольные, умиротворённые, и просто смотрели на сына. Молча. Они наглядеться не могли.
«Три года не ел такой вкусной еды», — сказал он наконец, смакуя первый горячий кусок. И в этих простых словах для них заключилась вся цена разлуки.
Позже отец ушёл на работу — жизнь брала своё. А брат вышел во двор и принялся разбирать мотоцикл. Разобрал всё, до винтика. Нужно было понять масштаб «ущерба» после лихого марш-броска.
В разгар работы пришла сестра Римма — та самая, что училась когда-то в Большом Сурмете. А с ней — её маленькая дочка Света, которой недавно исполнилось четыре годика. Девочка, серьёзная и любопытная, уселась рядом на корточки и без умолку расспрашивала:
«Дядя Юра, а это что? А зачем? А оно куда встанет?»
Он терпеливо объяснял, а она кивала, делая вид, что всё понимает.
И тут же, растянувшись на тёплой земле, лежала собака. Она положила морду на лапы и молча наблюдала, лишь изредка помахивая хвостом. Казалось, она всё понимала и всем сердцем поддерживала хозяина в этом важном, непонятном для других деле.
Так и стояла во дворе тихая, мирная картина: мужчина, возящийся с железом, болтами и маслом; маленькая девочка, впитывающая мир; верный пёс,запах жареной картошки, смешанный с запахом бензина. Это было начало жизни. Обычной, прочной, настоящей жизни, ради которой он и проделал весь этот долгий путь — из армейской казармы через полстраны, на своём собственном, сверкающем и немного разболтанном «Восходе».
Степная сага. Глава: Новая жизнь.
Пришёл отец на обед, увидел во дворе разобранный на части мотоцикл и испуганно спросил:
«Что - то не так?»
«Папа, всё нормально, — успокоил его сын. — Завтра в город поеду, работу искать».
К вечеру мотоцикл был собран, заправлен и заведён. Работал ровно и мощно. План созрел.
Утром, снова надев для солидности армейские брюки и китель, он поехал в город. Дорогой решил, куда идти. Не раздумывая, зашёл в Центральный милицейский участок и прямо к начальнику. В те времена такое было возможно. Представился, выложил на стол документы и чётко сказал:
«Хочу у вас работать».
Начальник, бывалый человек, посмотрел на его выправку, на прямой взгляд, вызвал секретаря и бросил:
«Оформляйте в дорожную службу». Через два дня — после формального собеседования — он вышел на работу. Так быстро и решительно он устроил свою судьбу.
Возвращаясь из города, он поднялся на пригорок и увидел группу людей, ждущих попутку. Среди них — ту самую девушку-секретаршу из сельсовета. Сердце ёкнуло. Он притормозил рядом.
«Садись, подвезу», — сказал он, стараясь говорить спокойно.
Она взглянула, широко улыбнулась, и в её глазах вспыхнула радость.
«Как тебя зовут?» — спросил он, когда она уселась позади.
«Меня Аня. А тебя — Юра!» — рассмеялась она.
«Как ты догадалась?!»
«Ах, да! Как я не додумался!» — и оба рассмеялись, лёд был сломан.
«Держись крепче, доедем с ветерком!». Она обхватила его за пояс.
Они понеслись по грунтовой дороге, поднимая за собой клубы золотистой пыли. Ветер трепал их тёмные волосы — его короткие, её длинные, волнистые. Она крепко обхватила его руками, и в этом объятии было всё будущее.
Подъехав к её дому, он сказал на прощанье:
«Скажи родителям и ты — будьте завтра дома. Мне нужно кое-что сказать».
«Скажи сейчас», — попросила она.
«Сейчас не могу. Завтра утром».
И уехал, оставив её в сладком и тревожном недоумении.
Дома он прямо сказал родителям:
«Работу нашёл. И женюсь на секретарше из сельсовета, если она не будет против».
На следующее утро он встал, надел свой армейский китель, сел на сверкающий «Восход», по дороге нарвал простых, но таких ярких душистых полевых цветов — ромашек и васильков, и подьехал к её дому. Его уже ждали.
Удивлённая Аня и её изумлённые родители вышли на крыльцо. Не теряя времени, по-военному перейдя к делу, он вручил цветы Ане и, глядя ей прямо в глаза, сказал:
«Аня, выходи за меня замуж».
Она не сказала ничего. Она смотрела на него с любовью и счастливо улыбалась. Через мгновение она сказала «Да» и обняла его.
Так началась их новая, общая жизнь. Была широкая свадьба на всё село. Он исправно служил в милиции, закончил училище с отличием.
...Сибирская сага. Круг судьбы.
А потом, когда страну накрыли лихие 90-е, он, как истинный сын степей — решительный и непоколебимый, оставил службу в милиции и с семьёй уехал в Сибирь. С нуля, с бригадой таких же отчаянных мужиков, он основал свою строительную компанию. Выживал, боролся, строил. Из бывшего сельского парня и лейтенанта милиции он стал Директором своей компании.
И вот однажды в его кабинет в новой, пахнущей краской конторе, вошёл мужчина в возрасте. Одетый просто, даже бедно, с седой, аккуратной бородой, но с прямой, неизменившейся выправкой. Он попросил оформить его сторожем на строительную площадку. Время было тяжёлое, люди искали любую работу.
Заявление на работу подписано. Мужчина внимательно смотрел на него. Взгляд его стал пристальным, изучающим.
«Мы с вами... раньше не встречались?» — негромко, неуверенно спросил он.
В кабинете повисла обюдная, напряжённая пауза. Юра смотрел на это морщинистое, загорелое лицо, на эти внимательные глаза... И вдруг, словно молния блеснула в памяти: пустая трасса, пыль, заглохший мотоцикл, грузовик с мебелью и бородатый мужик с канистрой....
Он встал из-за стола, не веря своему прозрению. Подошёл ближе.
«Восемьдесят километров до Артемьевки... Гружёная мебелью «полуторка»... Бензин...» — медленно произнёс Юра.
И в глазах пожилого мужчины вспыхнул тот же самый огонь узнавания. Это был тот самый шофёр!
Не сказав больше ни слова, Юра крепко, по-мужски, с безмерной благодарностью обнял его. Они стояли так посреди кабинета — мужчина в возрасте, в простой телогрейке, и директор в строгом костюме. Их объятие было вне возраста, вне статуса, вне времени. Оно было о долге, который жизнь вернула полным кругом, о случайной милости, которая два десятилетия спустя обернулась судьбой.
Секретарша удивлённо смотрела на них, не понимая, что происходит. Но двум мужчинам не нужны были объяснения. Всё было ясно.
«Работа твоя, — сказал Юра, отстраняясь и смахивая небрежное движение рукой у глаза. — Но не сторожем. Мастером по приёмке. Будешь смотреть, чтобы другие так же на совесть делали, как ты когда-то бензин лил».
И они оба рассмеялись — тихим, сдержанным, глубоким смехом людей, которые понимают весь невероятный узор судьбы. Дорога, начавшаяся на пыльной трассе , привела их сюда, в сибирскую тайгу, чтобы добро, сделанное без расчёта, нашло того, кому оно было нужно, и вернулось сторицей.
Так круг замкнулся. И стало ясно, что нить его жизни, сплетённая в Артемьевке из солдатской дисциплины, родительской любви, первой встречи взглядом с Аней и щедрости незнакомого шофёра, оказалась прочнее любой стали. Она выдержала всё — и лихую гонку домой, и лихие девяностые, и стала основой, на которой можно было строить что угодно. Даже новую жизнь в суровой Сибири.
Это уже другая история.
Конец.
Подписывайтесь, чтоб не пропустить следующие , невыдуманные, публикации Степной Саги.