первая часть
За два дня до свадьбы случилось то, чего Вера не могла предвидеть.
Утром она уехала на рынок — нужно было купить продукты для предсвадебного обеда.
Мать попросилась с ней, но Вера отговорила:
— Мамуль, ты отдохни. Прибери немного, если силы будут. А я быстро, за часик управлюсь.
Ефросинья осталась дома. Последние дни она чувствовала себя лучше: ноги меньше отекали, появлялись силы. Решила помочь дочери, навести порядок — чтобы к свадьбе всё блестело.
Старушка взяла тряпку, ведро с водой и отправилась в комнату Геннадия. Вытерла пыль с подоконника, протёрла зеркало. Потом решила разобрать шкаф — там, наверно, пыль скопилась. Встала на табуретку, дотянулась до верхней полки. Там стояли коробки, старые журналы. И в углу, за стопкой газет, — что-то синее.
Ефросинья вытащила находку. Жестяная баночка из-под юбилейного печенья, с золотым львом на крышке. Точно такая, в какой Вера хранила свои накопления. Старушка открыла её. Пусто.
Она нахмурилась, покопалась ещё на полке. Рядом с банкой лежал смятый чек. Ефросинья расправила его, поднесла к глазам — зрение уже не то. Ювелирный салон — “Золотой стандарт”. Товар — колье “Золотая лилия”. 585 проба, фианиты. Сумма — 318 400 рублей.
Триста восемнадцать тысяч. Почти столько, сколько Вера копила на Дашину свадьбу. Ефросинья стояла на табуретке, держа в руках чек и пустую банку. В голове что-то щёлкало, как костяшки старых фабричных счетов: зять украл деньги дочери. Купил на них колье. Любовнице. И обокрал её саму — взял четыреста двадцать тысяч, обещая положить в ячейку.
Всё предательство, вся подлость — обрушились разом. Сердце рвануло в груди. Больно. Страшно. Ефросинья схватилась за полку, но пальцы не слушались. Банка выскользнула, покатилась по полу с глухим металлическим стуком.
Правую руку отняло мгновенно. Нога подогнулась. Старушка рухнула с табуретки, ударилась виском о край комода. Лежала, пытаясь позвать на помощь, но рот не слушался. Из горла вырывались только хрипы.
Правая сторона — мёртвая, чужая. Глаза ещё видели потолок, люстру… муха ползла по абажуру. Но пошевелиться она уже не могла.
Вера вернулась домой с двумя тяжелыми сумками. Овощи, мясо, фрукты для обеда. Ключи в замке, дверь открыта.
- Мам! Я пришла.
Тишина.
- Мам?
Вера прошла в коридор, поставила сумки. Заглянула в кухню, пусто. В комнату. Мать лежала на полу между кроватью и комодом.
Крошечная, скрюченная, с вывернутым ртом. Глаза открыты, смотрят в потолок.
- Мама.
Вера бросилась к ней, опустилась на колени.
- Мамочка, что случилось?
Ефросинья попыталась что-то сказать. Губы шевелились, но звука не было. Только хрип, булькающий, страшный.
- Не говори, не надо.
Вера схватила телефон, набрала скорую. Пальцы дрожали так, что промахивалась мимо кнопок.
- Алло! Скорая! Быстрее, моя мать! Инсульт, кажется! Да, да, адрес.
Она бросила телефон, взяла мать за руку. Левую, правая лежала безжизненно, как плеть.
- Потерпи, мамуль. Сейчас приедут. Все будет хорошо.
В коридоре послышались шаги. Вера обернулась, Геннадий вышел из спальни. В новом костюме, при галстуке. Пахнет одеколоном. Собирался куда-то.
- Геннадий.
Вера вскочила.
- Помоги. Отвези нас в больницу, твоя машина под окном.
Он посмотрел на часы.
- У меня через час важная встреча с Людмилой Аркадьевной, - сказал он спокойно.
- По поводу свадебного банкета.
Вера не поверила своим ушам.
- Что?
- Скорая сама приедет.
Геннадий поправил галстук перед зеркалом в коридоре.
- Не делай из этого драму, Вера. Твоя мать крепкая, переживёт.
Он повернулся к ней. И в его глазах было раздражение. Обычное бытовое раздражение.
- Вечно у тебя что-то не вовремя.
Взял ключи от машины, вышел. Дверь захлопнулась. Вера стояла посреди комнаты и не могла пошевелиться. Не могла дышать. Внутри разверзлась пропасть, черная, бездонная. Он ушел. Оставил умирающую старуху. Ради встречи с любовницей. Скорая приехала через 20 минут.
Вера несла мать на носилках, фельдшеры подстраховывали, но она сама держала изголовье. В подъезде им помог таксист, который как раз высаживал пассажира.
- Поможете донести до машины? — попросила Вера, и голос её был чужой, металлический.
- Конечно.
В скорой Вера держала мать за руку. Ефросинья смотрела на нее, и в глазах её была мольба. Или прощание.
- Держись, мама, - шептала Вера.
- Не смей. Слышишь? Не смей меня оставлять.
Больница. Реанимация. Белые стены, запах хлорки и лекарств. Вера сидела на пластиковом стуле в коридоре.
Руки сложены на коленях, спина прямая. Не плакала. Слёз не было. Через два часа вышел врач. Молодой, уставший. Халат в пятнах.
- Вы родственница Ефросини Матвеевны.
Вера встала.
- Дочь.
- Обширный инсульт, - сказал он, и голос его был профессионально сочувствующим.
- Состояние крайне тяжёлое. Правая сторона парализована. Возраст, понимаете, мы сделали всё, что могли. Теперь остается только молиться.
- Можно к ней?
- Можно. Палата номер 7. Но не больше десяти минут.
Вера кивнула. Прошла по коридору, открыла дверь. Палата интенсивной терапии. Три кровати, две пустые. На третьей — мать.
Под белой простыней, опутанная трубками, проводами. Капельница. Монитор тихо пищит, отсчитывая удары сердца. Ефросинья лежала неподвижно. Крошечная, почти прозрачная. Сквозь тонкую кожу проступали вены. Волосы распущены, седые, расплылись по подушке. Вера подошла, села на стул у изголовья.
Взяла левую руку матери, правая лежала безжизненно. Прижала к щеке. Рука холодная.
- Мама, — прошептала она.
- Слышишь меня?
Пальцы дрогнули. Едва заметно.
- Слышишь? Хорошо. Самое страшное позади, мамочка.
Вера наклонилась ближе, говорила тихо, но отчетливо.
- Он не просто украл твои деньги. Он оставил тебя умирать. Ушёл к любовнице, когда ты лежала на полу.
Голос её звучал твердо, как сталь.
- Я их уничтожу, мама. За тебя. За Дашу. За всех нас. Они не наденут эти наряды. Не увидят море. Не получат ни копейки. Обещаю.
Пальцы матери слабо сжали её руку.
Очень слабо. Но сжали. Вера поцеловала холодную ладонь.
- Потерпи, мамуль. Мне ещё нужно время. Два дня. После свадьбы я все закончу.
Она сидела у постели матери, пока медсестра не попросила выйти. Поднялась, поправила простыню, ещё раз поцеловала мать в лоб. Вышла из палаты. По коридору к выходу.
На улицу, где шел холодный октябрьский дождь. Вера стояла под дождем, подняв лицо к небу. Вода стекала по щекам, смешивалась с чем-то соленым. Внутри больше не было боли. Только ярость. Холодная, выжженная, абсолютная. Два дня до свадьбы. Два дня до возмездия. Два дня до свадьбы пролетели как один затянувшийся кошмар.
Вера навещала мать в больнице дважды в день, сидела у постели, держала за холодную руку. Ефросинья не приходила в сознание, но пальцы иногда слабо сжимались, значит слышит, значит борется. Дома Вера продолжала играть роль покорной, рассеянной жены. Геннадий торжествовал, уже не скрывая предвкушения. Людмила заходила каждый день, примерять платья, обсуждать детали, бросать снисходительные взгляды на Веру.
А Вера молчала. Копила силы. Ждала. И вот утро свадьбы. Вера проснулась до рассвета, когда за окном ещё темнело и город спал в своей октябрьской дрёме. Встала тихо, чтобы не разбудить Геннадия, прошла в ванную. Посмотрела на себя в зеркало, на ту женщину, которой предстояло сегодня закончить войну.
Не суетилась. Каждое движение было выверенным, точным. Умылась холодной водой, ощущая, как мурашки бегут по коже. Нанесла крем, тот самый дешевый, который покупала в аптеке. Чуть румян на скулы, помада не яркая, нейтральная. Потом подошла к шкафу и достала костюм, который шила себе три года назад на выпускной вечер в школе.
Темно-синий, из тяжелого шелка. Цвет глубокой воды перед штормом. Цвет неба перед грозой. Надела его медленно, застегнула все пуговицы. Юбка до колена, жакет строгий, без излишеств. Посмотрела на себя и увидела другую женщину. Незатравленную Верочку, которая прячет деньги за банками с крупой.
А Веру Григорьевну, учительницу с 28-летним стажем, которая знает цену слову и умеет держать удар. Волосы. Обычно она собирала их в строгий пучок на затылке, так удобнее, так привычнее. Но сегодня распустила. Впервые за многие годы. Они упали на плечи тяжелой волной, русые, с серебристой проседью, длинные. Вера провела по ним рукой, ощущая непривычную легкость.
Подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на свое отражение, прямая спина, поднятый подбородок, холодные глаза. Достала из кармана брошь микрофон, ту самую серебряную веточку. Приколола к лацкану жакета. «Последнее оружие». Прошептала, глядя себе в глаза. Сегодня я не Верочка. Сегодня я — Вера Григорьевна.
Ресторан «Купеческий двор» находился в центре города, в старом особняке XIX века.
Когда-то здесь жил купец первой гильдии, торговавший пенькой и воском. Теперь здесь справляли свадьбы те, кто хотел блеснуть. Банкетный зал встретил Веру вульгарной роскошью. Золотая лепнина на потолке, толстая, кричащая. Тяжелые бордовые портьеры с кистями. Обилие искусственных цветов в высоких вазах, розы размером с кулак, гладиолусы, ядовито-розовые.
Люстры, якобы хрустальные, но стекло дешёвое, блестит фальшиво, как бижутерия на шее у Людмилы. Гости уже собирались. Родня Геннадия, грузные мужчины в костюмах, пахнущие одеколоном и табаком. Женщины в ярких платьях, с высокими прическами. Подруги Людмилы, сороки в перьях, обсуждающие меню, причмокивая накрашенными губами.
Геннадий стоял в центре зала, принимая поздравления. Костюм новый, тройка, с жилетом. Усы подкручены. Сияет, как именинник. К дочери даже не подходил, она стояла у окна с Лёшей, бледная, в скромном бежевом платье. Вера прошла к своему столу, села. Положила перед собой сумку, в которой лежала папка с документами.
Глеб обещал прийти к началу банкета. Всё идёт по плану.
продолжение