Знаете, что объединяет Толстого, Достоевского и вас? Все вы когда-то сидели перед чистым листом, не зная, с чего начать первый роман. Разница лишь в том, что классики дописали. А вы? Давайте честно: дебютный роман — это не творческий акт. Это психологическая война с самим собой, где на кону ваша самооценка, время и, возможно, отношения с близкими.
Первый роман — это чистый, неразбавленный ад. И я говорю это не для красного словца. Статистика издательств показывает: из ста человек, начавших писать книгу, до финала добираются от силы пять-семь. Остальные девяносто три застревают где-то между третьей главой и кризисом среднего возраста. Почему? Потому что никто не предупреждает о главном: первый роман — это марафон, на который вы записались, думая, что это спринт.
Давление начинается задолго до первого слова. Вы ещё ничего не написали, а внутренний критик уже составил список причин, почему у вас ничего не выйдет. «Кому это нужно?», «Всё уже написано до тебя», «Ты не Набоков» — знакомо? Фёдор Михайлович Достоевский, между прочим, свой дебютный роман «Бедные люди» написал в двадцать четыре года, буквально трясясь от страха. Он был настолько не уверен в себе, что отдал рукопись другу — мол, прочитай, скажи честно, это мусор или нет. Друг отнёс Некрасову, тот прочитал за ночь и в четыре утра ворвался к Белинскому с криком: «Новый Гоголь явился!» А Достоевский в это время, вероятно, грыз ногти и думал о провале.
Синдром самозванца — верный спутник дебютанта. Вы пишете и параллельно читаете классику, современную прозу, рецензии — и с каждой страницей чужого текста ваш собственный кажется всё более жалким. Это ловушка. Хемингуэй переписывал финал «Прощай, оружие!» тридцать девять раз. Тридцать девять! И это Хемингуэй, человек, который уже доказал всем и себе, что умеет писать. Что уж говорить о новичке, который сравнивает свой черновик с отполированными шедеврами.
Отдельная боль — время. Точнее, его отсутствие. Первый роман пишется урывками: в метро, ночью после работы, в обеденный перерыв. Стивен Кинг написал «Кэрри» на коленке, буквально — в прачечной трейлера, пока жена работала в «Данкин Донатс». Рукопись он выбросил в мусорку, решив, что получилась ерунда. Жена Табита достала черновик, прочитала и заставила дописать. Сегодня «Кэрри» — классика хоррора, а Кинг — один из самых издаваемых авторов в истории. Но в тот момент, стоя у мусорного ведра, он был просто уставшим учителем английского, который решил, что писательство — не его.