Под сводами Зиона, в ласковом тепле живого камня, Томас Андерсон не спал. Он стоял на краю смотровой площадки, и взгляд его, способный видеть сквозь стены и насквозь читать код «Навуходоносора», был устремлен не на мерцающие огни родного города, а куда-то внутрь себя. Внутрь той трещины, что расколола его душу.
Он был Избранным. Но что значит это избрание, если единственное, чего он жаждал — забыть?
Его силы были проклятием. Мир вокруг замедлялся по его воле: летящие ракеты застывали, словно вязкие капли ртути, и он мог одним движением руки отбросить их прочь. Он парил в воздухе над полями сражений, и смертоносные легионы Стражей рассыпались в прах от его гнева. Но в эти моменты абсолютной власти его пронзала леденящая тоска. Она приходила в виде призраков: запах дешевого кофе и пыли на мониторе. Давящая теснота офисной кабинки. Бесконечный, монотонный стук клавиш. Имя — Нео. Словно кличка какого-то затравленного зверька.
— Ты видишь ловушку, но тянешься к ней, — голос Морфеуса, низкий и печальный, прозвучал за спиной. Наставник подошёл, его мощная фигура была облачена в простые ткани. — Матрица не просто тюрьма для разума. Это — соблазн. Соблазн простоты, где боль мелкая, скучная, но не экзистенциальная. Где нет бремени целого народа на твоих плечах.
— Я вижу сон, — прошептал Томас, не отрываясь от темноты тоннеля. — Там ты — призрак, миф, которого я ищу на гнилых форумах. Там есть агент… Смит. Его глаза… в них нет ненависти. Только усталая, бесконечная служба. Как у меня сейчас.
Тринити молчала, стоя поодаль. Её молчание было громче любого крика. Она понимала раньше других. Любила не освободителя человечества, а того потерянного, испуганного человека из своих снов. И видела, как тот человек в нём побеждает.
Томас попросил о невозможном. Не вырваться, а вернуться. В клетку. Навсегда. Стереть память о полётах, о силе, о Зионе. Оставить лишь смутное беспокойство — призрак свободы, который будет мучить его по ночам в виде дежавю.
Процедура была тихой. Никаких битв, только прощание. Морфеус сжал его плечо, в глазах стального лидера впервые блеснула слеза — не от горя, а от поражения, которое он был вынужден принять. Тринити поцеловала его в губы в последний раз.
— Найду тебя, — выдохнула она, но это была ложь для утешения. Они оба знали правду.
Щелчок. Зелёный ливень символов. Боль, как от родов наоборот — не выход в мир, а сжатие, упрощение, обеднение.
***
Он просыпается не от криков сирен, а от назойливого будильника. Его мир — это клетка в клетке: крошечная квартирка с пропахшими одиночеством стенами, вагон метро, где люди- призраки уткнулись в экраны, офис с бесконечными рядами таких же, как он, немощных тел.
Но в нём живёт зуд. Тень. Он ловит отражения в мониторе — иногда ему кажется, что за ним не его лицо, а лицо другого, спокойного и страшного в своей силе. Он ищет в сети следы Морфеуса, как ищут доказательства своей шизофрении. Мир вокруг кажется картонным, раскрашенным, и он боится ткнуть в него пальцем, чтобы не провалиться.
И вот приходит Смит. Не как охотник, а как чиновник от сновидений. Его чёрный костюм идеально сидит, но в уголках рта — не мазня торжества, а складка утомления.
— Мистер Андерсон, — говорит он, и в его голосе нет угрозы, только констатация. — Вы прошли долгий путь, чтобы оказаться здесь. Вы можете забыть. Принять синюю таблетку окончательно. Ваша жизнь будет безопасной. Скучной. Настоящей.
Нео смотрит на него. И в этот момент, в глубине его зарешеченной памяти, вспыхивает не сила, не ярость, а тоска по этому самому забвению. Он говорит «нет» не потому, что хочет свободы. Он говорит «нет», потому что его божественная, отвергнутая часть всё ещё цепляется за право на страдание, на выбор. Даже если выбор — это гибель.
Гостиничный номер пахнет отчаянием и старым ковром. Смит протягивает ему пистолет. Действие обретает ритуальную, почти сакральную завершённость.
— Вы сами начали эту историю, — тихо говорит агент. — Завершите её.
Холодная сталь в ладони кажется… правильной. Нео подносит ствол ко рту. Он не видит ничего, кроме белого потолка, но сквозь него проступают очертания пещер Зиона, лицо Тринити, летящие в немом крике снаряды. Он закрывает глаза навсегда. Мир на миг рассыпается на зелёные иероглифы, чистые и безличные, как правда вселенной.
***
Сознание всплывает, как пробка. Яркий свет лампы. Сладковатый химический запах.
— Всё, готово. Вы прекрасно перенесли седацию, — говорит мягкий голос. Белый халат, добрые глаза врача. — Вам снилось что-нибудь?
Нео моргает, тяжело водя языком по онемевшей десне. Во рту — вкус лекарства и пустота. Сны утекают, как вода сквозь пальцы, оставляя лишь чувство глубокой, всепоглощающей усталости.
— Что-то… странное, — хрипит он. — Но не помню. Уже забыл.
Он выходит на улицу. Город встречает его своим вечным, равнодушным гулом. Рёв двигателей, шёпот кондиционеров, далёкие сирены. Он вдыхает воздух, пропахший бензином и пылью, и это первый по-настоящему глубокий вдох за долгое время. Он сжимает и разжимает ладонь — обычную, слабую, уязвимую. Никакой телеметрии, никакой связи с «реальностью». Только тяжесть костей и упругость плоти.
И на него нисходит облегчение. Не радость, нет. А огромное, титаническое облегчение тяжеленого груза. Груза избранности, войны, ожиданий. Он спас себя не для человечества, а от него. От самого себя — того, другого.
Он идёт в толпе, растворяясь в ней без следа. Его история началась как миф о пробуждении. А закончилась — как притча о добровольном, желанном сне.
Добро пожаловать в реальную иллюзию.
Добро пожаловать в Матрицу.