– Эй, а у тебя есть зажигалка? – просьба из темноты прозвучала несколько громко, развязано и нагло. Исходила она от тёмного силуэта, стоящего на подъезде приёмного покоя в шагах тридцати. Я остановился. В руках сетка с мандаринами, гроздь бананов, двухлитровая бутылка с водой – всё, что попросил Джон принести ему в больницу. Я отдал мандарины Сёме, пошарил свободной рукой в карманах. Нашёл.
– Есть!
Силуэт стал выходить из тени. Из темноты он вытянул гирляндой вторую тень – оказалось, что это не один человек, а два.
– А сигаретки у тебя не будет? – попросил я просителя взамен. Курить я уже два года как бросаю, поэтому и стреляю, чтобы не покупать целую пачку. Чтобы потом не выкурить эту пачку целиком.
– Будет, а ты будешь такие?
– А почему бы и нет? – ответил я с вызовом. Что же мне может предложить такого противного незнакомец из темноты, чего я в жизни не курил? Беломор погарский? Его я курил тоже. Я хорошо помню тяжёлый вкус жжёного дерева на языке. Когда подпаливаешь папиросу, она разрывается на конце алым цветком. Вместе с этим цветком вспыхнул флэшбек из далёкого детства. Я и Джон. Обоссанный подъезд девятиэтажки. Закуржавелое окно. Лет нам немного – по четырнадцать. Мы зашли в подъезд покурить перед школой. На мне собачья шапка-ушанка и пальто. На Джоне – отцовская куртка-пилот. Время действия – зима, начало 90-х. Жутко холодно. На улице минус двадцать. До начала урока математики осталось полчаса. Впереди ещё, до настоящего момента, полжизни, как минимум. Или треть, если повезёт. А то и ещё меньше.
Два человека, спустившись с постамента приёмного покоя, вышли на свет. Я вгляделся в эту странную пару и увидел, что один из них как раз к Беломору и имел историческое отношение. Он был худощавый в противовес своему сопровождающему – тот был упитанный. На первом был ватник, на втором – форма. И соблюдение всех этих форм и объёмов, а вместе с ними и законов мироустройства подчёркивала стальная восьмёрка наручников, сковавшая их руки. Восьмёрка, знак бесконечности – перекрёстные кольца змеи, кусающей свой хвост. Палач и жертва, урка и вертухай, инь и янь – всё на самом деле одно. Всё – волны единой мировой души. И здесь тёмным туманным вечером, возле СПб ГБУЗ Городская больница Святого Праведного Иоанна Кронштадтского я не перестаю удивляться, как гармоничен этот мир.
– Бери! – зэка выдвинул ко мне открытую пачку. Как назывались сигареты, я не запомнил. Зато запомнились синюшные пальцы, все в наколотых перстнях. Нет, такие сигареты я курить не буду. Да минует меня чаша сия. Или не минует – живу в России и ни от чего не зарекаюсь. Не как я хочу, а как Ты.
– Нет, земляк, не возьму. Они самому тебе понадобятся. Это я тебе сигареты должен давать. Но нет у меня.
– Вот и я об этом тоже хотел сказать, – вмешался румяный вертухай, которому, по-видимому, тоже были известны не только мирские законы, но и законы мироздания. Все всё понимали, нам осталось только выпить на троих. Но нас с Сёмой ждал Джон, зэка – праздник в виде больнички на Рождество, а вертухая – оливье, жена и дети. Каждого ждало своё.
Больница представляла собой лежащие в вечерней зимней тьме параллелепипеды отделений. Хирургия, травма, неврология... Нам нужна хирургия. Четырёхэтажный блок, где она располагалась, весь в квадратах окон, из этих квадратов на окружающую черноту сочился тёплый свет. Темно-черно сегодня – небо облачное, Луны и других небесных тел не видно. Да ещё и с моря – моря холодного, зимнего, балтийского – приполз на землю туман. Когда ехали в больницу, он стелился клочками, переваливая через автомобильный перешеек соединяющий Кронштадт с Большой Землёй.
– Разменяйте, пожалуйста, – протягиваю мятую сотку женщине-вахтёру – автомат с бахилами принимает только монеты. Монет, как и сигарет, у меня нет. Есть только зажигалка.
– Не надо, возьмите, в следующий раз сами купите. У нас тут дорого, – женщина в ангельско–белом халате даёт нам с Сёмой пару бахил. Всё логично – я угостил зэка огнём, мне дали бахилы. Круговорот добра в природе. Пока всё сходится: Бог есть, и он есмь любовь. А также и Альфа, и Омега. Мы с Сёмой в месте, близком к Омеге. В СПб ГБУЗ Городская больница Святого Праведного Иоанна Кронштадтского.
Сёма, Семён – худой, высокий, лысый подросток, похожий на спичку. Кепарик, бомбер, тяжёлые гриндерсы. Можно в нём было бы увидеть скина, если бы не томик Вольтера в кармане – его он читал всю дорогу. «Кандид» – о скитаниях вечных по грешной земле. О поисках волшебной страны Эльдорадо. Где находится эта волшебная страна? – думал я по дороге сюда. Разрывая фарами туман, я гнал свой автомобиль со скоростью 150 километров в час по перешейку.
Джон. Можно, конечно, Евгений, он же Женя-Женёк-что-за-денёк, но с детства его звали Джоном. А сейчас и для комплекции подходит ему выпуклое Джон. Сёма – его сын. Его начинание и его продолжение. Его Альфа, Бета, Гамма, Дельта, ну и так до Сигмы возможно, если Джон будет следить за своим здоровьем. А со здоровьем у него эксцесс произошёл – увезли Джона из гостей на скорой прошлой ночью. Внезапно дал о себе знать лишний человеческий орган. Причём, дал знать тогда, когда было выпито уже много лишнего. Аппендикс, отросток слепой кишки, кишечная миндалина. Вроде мелочь, но неприятно – благодаря ей Джон оказался в больнице под Рождество. Вот почему и мы здесь оказались. Мы привезли Джону мандарины, бананы, воды и домашнюю одежду. Повязки и туалетную бумагу.
Поднимаемся на второй этаж, там хирургическое отделение. Больных под Рождество немного. Кто лежит в палате, кто прогуливается по коридору. Бледные все, но зато отремонтированные. Каждого из них вспороли, как мягкую игрушку, что-то лишнее, порченное за годы жизни вырезали, а потом заштопали. А может быть, перед тем, как зашить, взамен вставили что-нибудь надёжное и долговечное – стальное или титановое, например. Несовершенны мы, нелепые поделки Бога. Поэтому есть на свете врачи и добрые доктора, похожие на ангелов. Лишнее удалят, нужное вставят – откорректируют они божий замысел. А потом – встань и иди, человече, живи себе дальше. Иди и впредь больше не греши.
Больница оказалась чистой и ухоженной. Пол вымыт, медсёстры опрятны. Нос не режет привычный для таких мест запах больного человеческого тела, запах пота, гноя и засохшей крови. Пациентов немного, есть даже свободные койки – идя по коридору, я видел в открытых палатах пустые матрасы. Как хорошо, что Джон в такую хорошую больницу попал! Могло ведь быть гораздо хуже. Но питерские больницы, где могло быть хуже и куда поначалу хотели везти Джона, были переполнены, поэтому повезли его аж в Кронштадт. Повезло, повезло – так я считаю. Кронштадт – город военный, медицина здесь на уровне. Операция прошла успешно. Джон жив остался, ну и слава Богу.
Джон нас встречает. Невинно и устало нам улыбается, держится за бок. На лбу испарина. Но дух бодр, хотя плоть немощна. Мы прошли и сели на диванчик в конце коридора.
– Господи, это был самый ужасный бодун в моей жизни, – усевшись, рассказывает Джон, – во рту – сушняк, пить жуть как охота! А не дают – под местной анестезией нельзя. И не пошевелиться – ноги внизу, а руки по сторонам к операционному столу привязаны. Знаешь, а так даже забавно было, когда на операцию везли. Лежишь себе, тебя везут куда-то, а наверху всё мельтешит. (Тут я вспомнил, как мелькали, когда я ехал к Джону в Кронштадт, туманные шары фонарей, стоящих вдоль перешейка.)
Я представил Джона распятым, на операционном столе, под безжалостном светом прожекторов. Раскинуты в стороны руки, ноги сомкнуты внизу – классическая поза Христа. Конечно, Джон пострадал за свои грехи – выпить он всегда любил. Но может быть, и за мои тоже – я совсем не пью, значит, Джон пил, в том числе, и за меня.
Джон – хороший, нужный человек. Это я ненужный, кому сейчас доценты-гуманитарии нужны? А Джон – печник. Много ли их на свете осталось, печников? Я знаю только одного, и это – Джон. Великан Джон, огромный, толстый человек, мнущий большими слоновьими пальцами глину. Он не тварь какая-нибудь (хотя и пьёт много), он – творец, он делает из материи формы. В формах он воплощает идеи красоты. А красота ублажает взор, об этом ещё Фома Аквинат писал.
Джон, друг детства. Это сейчас он большой, толстый, животастый. Лицо похоже на картошку с выбоинами и кратерами. Но я помню его худым, таким же, как его сын Сёма сейчас, только причёску Джон носил ёжиком. Лицо тогда его было гладким и на нём не было ещё шрамов и царапин, которые он приобрёл уже потом, продираясь сквозь жизненные тернии.
Подошла медсестра и бесцеремонно приставила ко лбу Джона какую-то штуку, похожую на пистолет. Медсестра нажала на курок и раздался щелчок.
– У вас 37,8. Пациент! – она строго и с укоризной посмотрела на Джона. – Вам пора в палату.
– Иду, иду... – Джон закряхтел, стал подниматься, держась за раненый бок.
Нам с Сёмой, соответственно, тоже пора уходить. Но как же всё здесь хорошо оснащено, думал я, идя по коридору, – градусники-пистолеты – никогда таких ещё не видел, тем более в бюджетной больнице. Щёлк, и готово! Здорово! 37 и восемь – в палату вас попросим! Как же хорошо, что Джон попал именно сюда, в Кронштадт! Какая хорошая больница – СПб ГБУЗ Городская больница Святого Праведного Иоанна Кронштадтского.
На улице всё та же темень, но внутри тлеет радость. У моего товарища, слава Богу, хорошо всё, я бы даже сказал, что неплохо. Да и Рождество скоро, два дня осталось – это тоже праздник. А праздники в жизни редки. Давай, предлагаю Сёме, раз мы уж здесь, в Кронштадте, в Морской храм заглянем. Не возражает, хоть и еретика Вольтера читает. Мы сели в машину и поехали в центр города.
Морской храм, Никольский морской собор в Кронштадте. Пылающий мираж на центральной площади. Кажется, моргнёшь, и это чудо исчезнет, испариться, сдует его в ночную мглу Финского залива. Закрываешь и открываешь глаза. Нет, ты по-прежнему стоишь пред белоснежным звездолётом, в центре которого огромное око-иллюминатор. И почему считается главным собором Храм Христа Спасителя в Москве? Несмотря на внешнюю громоздкость, внутри него очень тесно, пусто и никчемно. В моём рейтинге Морской собор Кронштадта всегда на первом месте.
Последний раз я был в Морском храме почти три года назад, как раз на Рождество. Была рождественская служба, и к полуночи, как на корабль, как на Ноев ковчег, в храм организованно заходили, снимая шапки и крестя лысые головы, матросы. Два матроса прислуживали и на службе, что не удивительно – храм-то морской. Матросы – совсем ещё пацаны, которых только что призвали на службу. Это был крестовый, рождественский и морской поход детей. И нет здесь никакого противоречия: дети – образ Христов, а каждый моряк несёт в себе нечто религиозное, так как сражается в том числе и с восставшей материей, стихией воды.
Я перекрестился, войдя в собор. Сёма с Вольтером креститься застеснялся. Да и я в храмы редко заглядываю. От случая к случаю, как в этот раз. Грешен я, и не во всём пока разобрался. Создатель есть, знаю, его не может не быть. Но почему нас забросили в этот тварный мир? Почему мы вынуждены жить по законам материи? Ответов пока я не нашёл.
Внутри собора световая феерия – сотни штыков – электрических свечей воткнуто в круги-короны, которые на канатах свисают сверху. Высоко-высоко под куполом образ Христа. В голубом балахоне и с книгой в руке, он осеняет крестом тех, кто внизу.
Много, много пространства. Неудивительно, что сюда вмещается целый гарнизон. Но это место не только для живых – по периметру развешены таблички с именами погибших моряков. На колоннах по бокам – кавалькады Андреевских флагов, воткнутых рядом с иконами. Морские флаги и иконы – и здесь всё гармонично, флаги-то – Андреевские, с синим крестом Андрея Первозванного.
Храм – морской и здесь много морского. Под ногами диковинные рыбы и осьминоги, вплетённые в мраморный узор. Кафедра проповедника похожа на капитанский мостик. Идёт вечерняя служба. Пылают свечи, и голоса небольшого хора в виде трио двух женщин и мужчины, подобно языкам пламени, дрожат и возносятся вверх. Гуляя по сводам, они заполняют всё огромное пространство храма.
Людей на службе немного, несколько человек. Священник в расшитой золотом рясе, звеня кадилом, последовательно обходит, окуривает каждого, и все ему кланяются. Кланяюсь и я, нечастый гость. Склоняя голову, крещусь суетливо.
Священник идёт дальше, скрупулёзно окуривая все иконы, а также таблички с именами погибших. Звон кадила, похожий на звон рождественских колокольчиков, слышится из глубин храма.
От столпов света, от эха поющих голосов, от осознания, что каждый русский моряк, чьё имя выгравировано на мраморных досках, погиб в страдании, пробило меня, манихейца, до слёз. Я подошёл к церковной лавке:
– А где здесь можно свечку за здравие поставить?