Вероника всю жизнь бежала от чужой заботы, считая её посягательством на личную свободу. Она выгнала идеального мужчину из-за излишней заботы и лишних слов, но судьба жестоко проучила её, заставив выбирать между гордостью и настоящей любовью, когда отступать было уже некуда.
***
— Убирайся! И забери этот чертов фикус! — я швырнула горшок с растением в сторону прихожей. Земля рассыпалась по бежевому ламинату, создавая отвратительное грязное пятно на моей идеальной жизни.
Паша застыл в дверях, держа в руках пакет с продуктами. Его лицо, обычно открытое и улыбчивое, сейчас напоминало маску растерянного клоуна.
— Ника, ты чего? Это же просто подарок... Я думал, зелень оживит твою гостиную.
— Я не просила оживлять мою гостиную! — заорала я, чувствуя, как кровь приливает к вискам. — Я просила не трогать мои вещи и не тащить в дом хлам! Ты опять переставил мои крема в ванной? Опять купил не тот сыр? Сколько можно, Паша? Ты меня душишь!
Паша аккуратно поставил пакет на пол. В его глазах погас тот самый огонек, который меня и привлек, и бесил одновременно.
— Я просто хотел, чтобы тебе было удобно, Ника. Ты же устаешь на работе.
— Мне удобно, когда меня никто не трогает! Когда я прихожу в пустую квартиру и слышу тишину, а не твое бесконечное бормотание под нос и звон посуды! Ты как назойливая муха, Паша. Жужжишь и жужжишь!
— Я тебя понял, — тихо сказал он. Слишком тихо для человека, которого только что смешали с грязью. — Я соберу вещи.
— Давай, прямо сейчас! — я демонстративно скрестила руки на груди. — Ключи на тумбочку.
Он собирался молча. Я стояла и смотрела, как он кидает в спортивную сумку свои футболки, зарядку, зубную щетку. Внутри что-то екнуло, но я привычно задавила это чувство. Жалость — удел слабых. Я сильная. Мне 39 лет, я финансовый директор крупной фирмы, и мне не нужен мужчина-нянька.
— Ника, — он остановился у порога, уже обутый. — Ты ведь даже не знаешь, почему я сегодня задержался.
— Мне плевать, Паша. Честно.
— Я хотел сделать предложение. Кольцо в кармане куртки. Но, видимо, оно тебе не нужно.
— Ты прав, — холодно отрезала я, хотя сердце предательски пропустило удар. — Мне не нужно ни кольцо, ни ты. Уходи.
Дверь захлопнулась. Я осталась одна. В идеальной тишине. Только рассыпанная земля напоминала о том, что здесь был живой человек.
***
Я налила себе вина и села в кресло. Тишина. Блаженство. Или нет? Почему-то руки дрожали.
Я всегда ненавидела шум. Мое детство прошло в коммуналке, где за тонкими стенами постоянно орали соседи, а дома бабушка вечно причитала над каждым моим шагом. «Надень шапку», «Поешь суп», «Куда пошла». Отец пил, мать плакала. Я поклялась себе: когда вырасту, у меня будет свой бункер. Стерильный, тихий, недоступный.
Мужчины в моей жизни не задерживались. Первым был Игорь — красавец, нарцисс. Он любил себя в моем отражении. Мы расстались, когда я поняла, что служу лишь декорацией к его эго. Потом был Валера — маменькин сынок, который звонил маме узнать, можно ли ему пельмени.
Паша был другим. Слишком... нормальным? Он появился полгода назад. Чинил мне проводку, а остался жить. Он был моложе меня на пять лет, работал простым прорабом, но у него были теплые руки и какой-то невероятный запас терпения.
— Никуль, я блинчики испек, — будил он меня по выходным.
— Зачем? Я не ем мучное, — ворчала я.
— Ну попробуй, они с творогом, как ты любишь.
Меня это бесило. Эта забота казалась мне удавкой. Я привыкла все контролировать сама. А он лез. Лез в душу, в быт, в мои привычки.
«Ну и пусть валит», — подумала я, делая глоток. — «Найду себе кого-нибудь спокойного. Или вообще никого не найду. Мне и одной хорошо».
Телефон молчал. Обычно Паша писал сразу: «Прости, малыш, я был не прав». Но сейчас экран оставался черным. Я включила телевизор, чтобы заглушить звенящую тишину. Шел какой-то дурацкий сериал про любовь.
— Идиоты, — прокомментировала я вслух. — Любви нет. Есть только удобство и неврозы.
Я легла спать, уверенная, что утром почувствую облегчение. Но подушка почему-то пахла его шампунем — дешевым, мятным. Я с раздражением стянула наволочку и швырнула ее в стирку. Завтра начну новую жизнь. Без Паши.
***
Прошло три дня. Паша не звонил. Не писал. Вещи свои он забрал не все — на балконе остались его инструменты. Я спотыкалась о них взглядом и злилась.
— Мог бы и забрать свой хлам, — бурчала я, наливая кофе.
На работе был аврал, квартальный отчет. Я орала на подчиненных, срывала злость на секретарше.
— Вероника Сергеевна, вам звонили, — робко сказала Леночка.
— Кто? Если это из налоговой, соединяй.
— Нет, это с какого-то мобильного. Мужчина. Голос такой... странный.
Я нахмурилась. Достала свой телефон. Пять пропущенных с незнакомого номера. Странно. Пашин номер я знала наизусть, это был не он.
Вечером, когда я ехала домой, телефон зазвонил снова.
— Да! — рявкнула я в трубку.
— Вероника Астахова? — голос был чужой, казенный.
— Допустим. Кто это?
— Старший лейтенант Громов. Гражданин Павел Смирнов вам кем приходится?
Сердце ухнуло куда-то в район педалей. Машину повело, я резко затормозила у обочины.
— Знакомый. Бывший... сожитель. Что случилось? Он что, в обезьяннике? Напился?
Я даже усмехнулась. Ну конечно, запил с горя. Слабак.
— Гражданин Смирнов находится в реанимации 1-й городской больницы. Множественные переломы, черепно-мозговая травма. Его сбила машина на пешеходном переходе. При нем не было документов, только телефон, последний исходящий — вам. Но вы не брали трубку три дня.
Мир качнулся и поплыл.
— Когда? Когда это случилось?
— Три дня назад. Вечером. Примерно в 21:00.
В 21:00 я выгнала его из дома. Он вышел, пошел к переходу...
— Он жив? — мой голос сорвался на визг.
— Состояние крайне тяжелое. В коме. Приезжайте, если можете опознать вещи.
***
Больница пахла хлоркой и безнадежностью. Я ненавидела больницы. Они напоминали мне о смерти отца. Но сейчас я бежала по коридору, стуча каблуками, и мне было плевать на шум.
Врач вышел ко мне, снимая маску. Усталый мужчина с мешками под глазами.
— Вы к Смирнову?
— Да. Что с ним?
— Позвоночник поврежден. Ноги... вряд ли он сможет ходить. Черепно-мозговая тоже серьезная. Он пришел в себя час назад, но...
— Можно к нему?
— На пять минут. Он слаб. И, кажется, не очень хочет никого видеть.
Я вошла в палату. Паша лежал, опутанный трубками, как сломанная кукла. Лицо серое, в ссадинах. Один глаз заплыл. Он смотрел в потолок.
— Паша... — прошептала я, подходя к кровати.
Он медленно повернул голову. В его взгляде не было ни любви, ни тепла. Только ледяная пустота.
— Зачем пришла? — прохрипел он. Губы были разбиты.
— Мне позвонили... Пашка, прости меня. Это я виновата. Если бы я не выгнала тебя...
— Уходи, — перебил он. — Ты получила, что хотела. Тишину. Свободу. Я теперь овощ, Ника. Мне сказали, я не буду ходить. Зачем тебе калека? Ты здорового мужика терпеть не могла, а тут... Горшок выносить будешь?
— Я найду лучших врачей! У меня есть деньги, Паша! Мы поднимем тебя!
— Не надо мне твоих денег. И жалости твоей не надо. Вали отсюда. Видеть тебя не могу. Ты мне противна.
Эти слова ударили больнее пощечины.
— Паша, не говори так...
— Вон! — он попытался крикнуть, но закашлялся, аппарат запищал. — Пошла вон!
Забежала медсестра.
— Женщина, выйдите! Ему нельзя волноваться!
Меня вытолкали в коридор. И я впервые за двадцать лет зарыдала. Громко, некрасиво, воя на всю больницу.
***
Прошел месяц. Пашу перевели в палату, но домой не выписали. Прогнозы были паршивые. Паралич нижних конечностей.
Я приходила каждый день. Приносила бульоны, которые варила сама (впервые в жизни!). Покупала дорогие лекарства. Оплатила сиделку.
Паша со мной не разговаривал. Он отворачивался к стене, как только я входила.
— Заберите свои подачки, — шипел он, когда я ставила на тумбочку фрукты. — Я не твой благотворительный проект.
— Ешь, Смирнов, — я старалась говорить твердо, хотя внутри все дрожало. — Тебе нужны силы.
— Чтобы что? Чтобы ползать перед тобой? Найди себе другого дурака, Ника. Здорового. А я... я в интернат для инвалидов поеду.
— Какой к черту интернат?! — взрывалась я. — Ты поедешь домой! Ко мне!
— К тебе? Чтобы ты каждый день смотрела на меня с отвращением? Чтобы я слушал, как я тебе мешаю своим инвалидным креслом? Нет уж. Умерла так умерла. Наша "любовь" закончилась в тот вечер, когда ты швырнула в меня фикусом.
Он был жесток. Он бил по самым больным местам. Но я терпела. Потому что знала: это говорит его боль. И потому что я его любила. Поняла это только тогда, когда увидела его беспомощным на той койке.
Однажды в коридоре меня поймала санитарка, грузная тетка со шваброй.
— Чего ревешь, краля?
— Он меня гонит, — всхлипнула я. — Говорит, что ненавидит.
— А ты что думала? Мужику тяжело признать, что он слаб. Он тебя от себя отрезает, чтобы жизнь тебе не ломать. Любит он тебя, дура.
— Любит?
— Конечно. Ночью бредит, твое имя шепчет. "Ника-Клубника", тьфу, срам какой. А днем — еж колючий. Терпи, если нужен. А если нет — уходи и не мучай парня.
***
Я решила забрать его домой насильно. Подготовила квартиру: расширила проемы, заказала специальную кровать. Плевать на тишину. Пусть хоть на барабанах играет, лишь бы был рядом.
Но случилось то, чего я не ожидала. Утром меня начало тошнить. Сначала думала — стресс, нервы. Но когда меня вывернуло от запаха любимого кофе, закралось подозрение.
Я купила тест в аптеке у больницы. Зашла в туалет для посетителей. Руки тряслись так, что я чуть не уронила пластмассовую палочку.
Две полоски.
Яркие, четкие.
Беременность 6-7 недель.
Я стояла у зеркала и смотрела на свое отражение. Бледная, с кругами под глазами, растрепанная. Беременная. В 39 лет. От мужчины, который не может ходить и гонит меня прочь.
«Аборт», — мелькнула первая мысль. Разумная, холодная. «Зачем мне ребенок и муж-инвалид? Я не потяну. Я привыкла жить для себя».
Но тут я вспомнила Пашины глаза, когда он пек те блины. Его теплые руки. И поняла: если я это сделаю, я убью не ребенка. Я убью себя. Окончательно превращусь в ту ледяную статую, которой так хотела быть.
Я вышла из туалета, сжимая тест в кулаке, и пошла к палате. Впервые за месяц я не боялась его гнева.
***
Я влетела в палату без стука. Паша сидел на кровати, пытаясь дотянуться до стакана с водой. Стакан упал и разбился.
— Черт! — выругался он и, увидев меня, оскалился. — Опять ты? Я же сказал не пускать!
— Заткнись, Смирнов, — спокойно сказала я, переступая через осколки.
— Что?! Ты как разговариваешь...
— Я сказала, заткнись и слушай. Ты можешь сколько угодно изображать из себя героя-мученика. Можешь гнать меня, ненавидеть. Но ты поедешь домой.
— Не поеду! Я не буду обузой! Я...
— Ты не будешь обузой, ты будешь отцом! — я подошла вплотную и сунула ему под нос тест.
Паша замер. Его взгляд сфокусировался на двух красных полосках. Он перевел взгляд на мой живот, потом на мое лицо.
— Это... это точно?
— Точнее не бывает. И если ты думаешь, что я буду растить его одна, пока ты гниешь в каком-то интернате, ты глубоко ошибаешься.
В его глазах начали собираться слезы. Тот самый Паша, мягкий и ранимый, пробивался сквозь броню озлобленного инвалида.
— Ника... Но я же... Я не смогу с ним в футбол играть. Я не смогу...
— Ты сможешь любить его. И меня. Этого достаточно. А ноги... мы что-нибудь придумаем. Врачи говорят, шансы есть.
Я села на край кровати и обняла его. Он уткнулся мне в живот и заплакал. Глухо, по-мужски страшно. Я гладила его по стриженому затылку.
— Ника, — прошептал он вдруг. — Смотри.
Я отстранилась. Он смотрел на свои ноги под одеялом.
— Что?
— Мне показалось... Там кольнуло. В мизинце. Как иголкой.
— Тебе не показалось?
— Не знаю. Сделай больно. Ущипни.
Я с силой ущипнула его за большой палец ноги.
Лицо Паши исказилось.
— Ай! Больно же, дура!
— Больно? — я рассмеялась, слезы брызнули из глаз. — Тебе больно! Господи, Пашка, тебе больно!
Я целовала его лицо, мокрое от слез, его руки, его губы. В палату заглянула медсестра, хотела что-то сказать, но, увидев нас, тихо прикрыла дверь.
Мы сидели в обнимку в больничной палате. Впереди были операции, долгая реабилитация, бессонные ночи с младенцем. Моя тишина закончилась навсегда. И слава богу.
Как вы считаете, раздражение Вероники на заботу Паши — это признак её сильного характера или, наоборот, симптом глубокой душевной травмы, когда человек просто не умеет принимать тепло, считая его угрозой своей свободе?
P.S. Спасибо, что дочитали до конца! Важно отметить: эта история — полностью художественное произведение. Все персонажи и сюжетные линии вымышлены, а любые совпадения случайны.
«Если вам понравилось — подпишитесь. Впереди ещё больше неожиданных историй.»