Страшные истории про Мару (Марену), описанные в предыдущей части, должны странным образом согласоваться с таким растением, как пион. Но как мы знаем, пион является самым древним лекарственным растением, которое известно человечеству, и относится к апотропеическим (греч. ἀποτρόπαιος — «отводящее порчу») средствам. А те «злодеяния», которые творят Мары и Кикиморы, очень схожи с симптомами болезней, описанные в медицинских трактатах с XII по XVII века, в лечении которых главным средством являлся пион. Поэтому версию, что пион является средством защиты от Мары, можно считать вполне обоснованной.
Но имена Мары и Марии встречаются в других древних обрядах, которые поэтично описаны у Александра Николаевича Афанасьева:
"Летом Солнце, достигнув полнейшего проявления своих творческих сил, поворачивает на зиму, и с каждым днем более и более утрачивает свой живоносный свет; дни начинают умаляться, а ночи удлиняются. Этот поворот Солнца (sunne wende) = выезд его в далёкий зимний путь сопровождается народным празднеством, приуроченным ко дню Иоанна Крестителя (24 -го июня). Пламя костров, разводимых в навечерии этого дня (Johannisfeuer) служит символическим знамением знойного июньского солнца. Немцы в XIV и XV столетиях называли это пламя sunwentfeuer. «Ивановы огни» зажигаются под открытым небом на площадях, полях и горных возвышениях; в некоторых областях принято, чтобы священник благословлял возожженное пламя, и до тех пор, пока оно продолжает гореть, народ молится Богу. Возжжение огней при летнем повороте солнца - обычай, равно встречаемый как у народов индоевропейских, так и семитских; в старые годы в совершении его принимали участие не одни простолюдины, но и влиятельные князья и благородные сословия. В западной Европе относящияся к этому вопросу свидетельства памятников начинаются уже с ХII-го века. В XV, XVI и XVII столетия в больших городах (как, например, Париж, Метц и др.) костёр складывали перед ратушей, убирали его цветами и зеленью, а почетную обязанность зажигать его предоставляли мэру. В Пиренеях 1-го мая отыскивали самое высокое дерево: ель, сосну или тополь, обрубали на нем все ветви, вбивали в ствол несколько кольев и оставляли на корню до 23-го июня; накануне-же Иванова дня, после данного священником благословения, сваливали это дерево наземь и предавали сожжению. У священного огня толпился народ; молодежь украшала себя венками, пела и танцевала; все же вообще -и старые, и молодые прыгали через пламя, переносили через него детей и бросали в костёр разные травы — с целью запастись здоровьем и отстранить от себя губительных демонов. Бросая в огонь травы, причитывали: «да сгорят с этим зельем и все мои беды!» Или дотрагивались до огня ветками орешника и потом втыкали их у дверей коровьих хлевов. Каждый считал обязанностью захватить с собой головешку или несколько угольев и пеплу от Ивановского костра; подобно «громовой стреле», уголья эти и пепел предохраняют дом от удара молнии и служат целебным средством против волшебного очарования и болезней. В средине лета природа во всех своих стихийных проявлениях обнаруживает особенно -живительную силу. Как пламенные лучи солнца прогоняют демонов мрака, холода бесплодия, так и эмблема их — земной огонь в воззрениях язычников получил тоже благодетельное свойство прогонять болезни и моръ; надо только пройти сквозь его очистительное пламя, проникнуться его священным веянием. Вместе с огнем, и вода, как стихия, знаменующая амриту (плодоносный дождь), получает на Иванов день чудесное свойство смывать с больного тела все недуги и наделять его крепостью и здравием; поэтому в числе совершаемых тогда обрядов не последнее место занимает и купанье в реках и источниках. Наконец, сами травы и цветы, сорванные в период солнечного поворота, считаются по преимуществу - целебными, так как с ними соединяется мысль о плодородящей силе земли, возбужденной ясным солнцем и летними дождями. У славян и литовцев встречаем туже обстановку Иванова празднества. Словенцы называют Иванов день и сам поворот солнца - kres (кроат. kresz=огонь), а месяц июнь - kresnik; серб. кресови - dies solstitiales («три дана прије и три послије Илијна дне»), кријес — огонь, разводимый накануне Иванова, Витова, Петрова и Юрьева дней, с которыми народная мысль связывает старинные воспоминания о боге - громовнике, возжигателе небесного пламени; в одном из рукописных прологов кресъ, кресины поворот солнца на лето. Поляки и чехи называют Иванов огонь - sobotka (малая суббота, канун воскресного дня, издревле посвященного солнцу), в отличие от огня, возжигаемого в ночь на Пасху, которому присвовают названиe sobota (Ostersonnabend, великая суббота, канун Светло-Христова Воскресения). На Руси Иванов праздник известен под именем Купалы. По указанию профессора Буслаева, корень куп совмещает в себе те же понятия, что и корни яръ и буй. Во первых, говорит он, куп имеет значение белого, яраго, а также буйного в смысле роскошно-растущего, откуда в нашем языке употребительны: купавый - белый, купава -белый цветокъ, купавка -цветочная почка и особенно белых цветов. Так как «у» и «ы» в известных случаях чередуются, то корень куп может иметь и другую форму кып, откуда кыпеть и кипень (кыпень)— в значении белой накипи и вообще белизны («бел, как кипень»). Во вторых, «ярый» и «буйный» заключают в себе понятия кипучего, неукротимого, бешенного, раздраженного; соответственно этому, в санскрите kup -не только блистать, но и яриться, гневаться, слав. кыпети, кыпати, кипятиться — горячиться, сердиться. Наконец, в третьих, как со словами «ярый», «ярость» нераздельно понятие желания, похоти, так при нашем «кыпети» находим лат. cupio. Допустив эти лингвистические соображения, надо будет признать, что имена Куп-ало и Яр-ило обозначали одно и тоже плодотворящее божество лета; такой вывод, во первых, подтверждается старинным свидетельством о «бесстыдном» характере купальских игрищ, а во вторых, тем обстоятельством, что в Ярославской, Тверской и Рязанской губерниях празднество Купалы еще недавно называлось Ярилою. Согласно с этим, составитель Густинской летописи (XVI-XVII в.) принимал Купалу за бога земного плодородия:
«Купало, яко-же мню, бяше богъ обилія, якоже у еллинъ Цересъ, ему-же безумныи за обиліе благодареніе приношаху въ то время, егда и мяше настати жатва. Сему Купалу-бѣсу еще и донынѣ по нѣкоихъ странахъ безумныи память совершаютъ, наченше іюня 23 дня, въ навечеріе Рождества Іоанна Предтечи, даже до жатвы и далѣй, сицевымъ образомъ: съ вечера собираются простая чадь обоего полу и соплетаютъ себѣ вѣнцы изъ ядомаго зелія или коренія, и препонсавшеся быліемъ возгнѣтаютъ огнь; индѣ-же поставляютъ зеленую вѣтвъ, и емшеся за руцѣ около, обращаются окрестъ онаго огня, поюще свои пѣсни, преплетающе Купаломъ; потомъ чрезъ оный огонь прескакують».
По древне-поэтическому представлению бог-громовник кипятит в грозовом пламени дождевую воду, купает в её ливнях небо и землю, и тем самым дарует последней силу плодородия; в христианскую эпоху дождящий громовник уступил свое место Иоанну-крестителю, к имени которого стали прилагать народное прозвание «Купалы»: Иван-Купало. Эта замена условливалась: во 1-х, совпадением праздника, посвященного Иоанну-крестителю, со временем купальских игрищ, и во 2-х — влиянием языка, так как само слово «купало» должно было возбуждать мысль о крестителе: купать - погружать в воду, омывать тело, делать его чистым, белым, купель — сосуд, употребляемый для крещения, илл. kupalo, чеш. kupadlo -мовница, санскр. kupa - источник, колодец.
Наравне с прочими родственными племенами, славяне при летнем повороте солнца возжигают костры, совершают омовения в реках и источниках и собирают целебные травы. Костры раскладываются на открытых полях, по берегам рек и преимущественно на холмах и горных возвышениях; в ночь на 24 июня, как скоро загорятся Ивановские огни, Карпаты, Судеты и Исполиновы горы представляют истинно-великолепное зрелище. На Руси для возжжения купальского костра употребляется живой огонь; почетные старики добывают его трением из дерева, и пока продолжается эта работа - собравшийся вокруг народ стоит в благоговейном молчании, но как только огонь вспыхнет – тотчас -же вся толпа оживляется и запевает радостные песни. Девицы в праздничных нарядах, опоясанные чернобыльником и душистыми травами, с цветочными венками на головах, и холостые юноши схватываются попарно за руки и прыгают через разведенное пламя; судя по удачному или неловкому прыжку, им предсказывают счастье или беды, раннее или позднее супружество; сверх того, на Украине девушки пускают свои венки в воду, прилепив к ним зажженные восковые свечи, и по этим плывучим венкам гадают о своей будущей судьбе. Прыгание через огонь избавляет от недугов, злого очарования и бесплодия; матери нарочно сожигают на купальском костре снятые с хворых детей сорочки - для того, чтобы вместе с этим бельем сгорели и сами болезни. Чтобы скотина не болела и чтобы коровы давали больше молока, в Литве, на Руси и в Чехии принято перегонять стада через Ивановские костры. В Сербии, накануне Иванова дня, пастухи зажигают свёрнутые из бересты факелы; с этими факелами они обходят овечьи закуты и коровьи загоны, а затем складывают их на ближайшем холме и оставляют догорать в одной общей куче. Словенцы разбрасывают по полям и огородам пепел, уголья и головешки, взятые от Ивановского костра, для того, чтобы черви и другие насекомые не портили посевов и капустной рассады. Тоже самое делают и чехи - для предохранения своих нив, садов и огородов от непогоды и града; сверх того, у чехов существует обычай зажигать накануне Иванова дня обмокнутыя в деготь мётлы и бегать, размахивая ими по воздуху. В белорусских деревнях в ночь на Ивана-Купала вбивают в землю большой кол, обкладывают его соломой и кострикой, и зажигают; когда пламя разгорится, крестьянки бросают в него березовые ветки и приговаривают: «кабы мой лёнъ былъ также великъ, какъ эта березка!»
Обычай творить омовение на рассвете Иванова дня засвидетельствован Стоглавом:
«егда нощь мимо ходить (читаем в этом памятнике), тогда отходятъ къ рѣцѣ (вар. къ рощѣ) съ великимъ крича-ніемъ, аки бѣсніи, (и) омываются водою» (вар. росою).
Поселяне наши не только сами купаются на этот праздник ради здравия тела, но с той же целью купают и больных лошадей. Роса, выпадающая в купальскую ночь, в высшей степени обладает живительными и целебными свойствами и сообщает их полевым цветам и травам. Русины умываются этой росой, дабы отогнать от себя злые немощи и недуги; в Литве канун 24-го июня даже называется праздником росы. По народному поверью, лекарственные травы только тогда и оказывают действительную помощь, когда будут сорваны на Иванову ночь, или на утренней заре Иванова дня - прежде, чем обсохнет на них роса. Изстари и доныне ночь на Ивана Купала почитается лучшим в году временем для сбора целебных трав, цветов и корений; сорванные тогда цветы и травы, называемые в Виленской губернии: свято-янским зельем, сохраняются в семьях, как некая святыня; в случае надобности, ими окуривают больных, а во время грозы их бросают в затопленную печь, чтобы предохранить дом и надворные строения от удара молнии. С той же целью чехи зарывают под порогом избы и затыкают за стрехи, сбереженные от Ивановского костра головни и уголья, или - как только начнется гроза -жгут на шестке частицы купальских венков; сербы вешают эти венки под кровлями домов и в хлевах, для защиты от злых духов и ведьм, а болгары кладут их в кадильницу и окуривают болеющих. В половине июня полуденное солнце достигает высочайшей точки на небе, дни становятся наиболее-продолжительными, и наступает пора томительного зноя; на этой вершине оно остается в течении нескольких дней, называемых днями летнего солнцестояния, а затем, поворачивая на зимний путь, начинает все ниже и ниже спускаться по небесной горе. У наших поселян июнь-месяц слывет макушкою лета, а шведы соединяют с ним название midsommar (средина лета; midsummersnight - Иванова ночь). Болгары уверяють, что на Иванов праздник солнце пляшет, кружится и вертит саблями, т. е. разбрасывает яркие, пламенные лучи; по выражению русского народа, оно играет тогда, пляшетъ и мечется во все стороны. Летнее солнцестояние сербы и словенцы объясняют тем невольным страхом, какой должно чувствовать это светило прежде, чем двинется в далекое зимнее странствование: Иванов день (говорят они) — такой великий праздник, что «на њега сунце на небу трипут (троекратно) од страха стане». Когда наступала томительная жара и грозила полям и нивам засухою, а стадам и людям зловредными испарениями (заразою), — индусы ведийской эпохи обращались с мольбою к Индре, призывая этого всесильного бога сорвать с небесной вершины солнечное колесо и погасить его палящие лучи в дождевых потоках. Таким образом поворот солнца на зиму был признан за один из благотворных подвигов бога-громовника, и на Ивановском празднестве стал обозначаться скатыванием с горы в воду обмазанного смолою и зажженнаго колеса: обряд, и доныне совершаемый славянами и немцами. По болгарскому поверью, солнце на Иванов день не знает предстоящей ему дороги, а потому является дева и ведет его по небу. Эта дева - богиня Зоря, которая каждое утро умывает солнце росою и открываетъ путь его светозарной колеснице, и которая постоянно отождествлялась с богиней летних гроз. То деятельное участие, какое приписывали богу-громовнику в повороте солнца, ярко отразилось во всех поверьях и обрядах, относящихся к этому времени. Иванова ночь исполнена чудесного и таинственного значения: в эту ночь источники и реки мгновенно превращаются в чистое серебро и золото, папоротник расцветает огненным цветом, подземные сокровища выходят наружу и загораются пламенем, деревья движутся и ведут между собой шумную беседу, ведьмы и нечистые духи собираются на лысой горе и предаются там неистовому гульбищу. Все эти поверья возникли из древне-поэтических выражений, какими народная фантазия живописала летние грозы. Призванный повернуть солнцево колесо и освежить удушливый воздух, Перун совершает этот подвиг во мраке ночи, т. е. облагает небо тучами и превращает ясный день в непроглядную ночь; поэтому и само празднование поворота солнца про исходит в ночное время. На потемнённом небе загораются молнии, или выражаясь метафорически: расцветают огненные цветы; облака и тучи, эти дожденосные источники и реки, озаряются блеском грозового пламени; бурные вихри потрясают дубравы, в шуме и треске которых слышатся человеку неведомые голоса; удары грома разбивают облачные горы и открывают затаённое в их подземельях золото солнечных лучей; стихийные духи затягивают дикие песни и увлекаются в быструю, бешеную пляску. Костры, разводимые на Иванову ночь, могли служить эмблемами не только знойного июньского солнца, но и возжигаемого Перуном грозового пламени; это доказывается: во 1-х тем, что угольям и головням, взятым от купальского костра, приписывается сила и свойства громовой стрелы, и во 2-х тем, что в некоторых местах Малороссии купальский костер заменяется кучею крапивы, каковая замена стоит в несомненной связи с представлением молнии жгучей травою. Словенцы, во время засухи, втыкают в забор Ивановскую головешку, с уверенностью, что она вызовет дождь. Рядом со скатыванием огненного колеса в реку, топили в ней и самого Купала. В Малороссии уцелел следующий обряд: накануне Иванова дня делают из соломы идола Купала — иногда величиной с ребенка, а иногда в настоящий рост человека, надевают на него женскую сорочку, плахту, монисты и венок из цветов. Тогда-же срубают дерево (преимущественно: чернокленъ, вербу или тополь), обвешивают его лентами и венками и устанавливают на избранном для игрища месте. Дерево это называютъ Мареною; под ним ставят наряженную куклу, а подле неё стол с разными закусками и горилкой. Затем зажигают костёр и начинают прыгать через него попарно (молодец с девицею), держа в руках купальскую куклу; игры и песни продолжаются до рассвета. На другой день куклу и Марену приносят к реке, срывают с них украшения и бросают ту и другую в воду. На празднике возглашается обрядовая песня:
Ходыли дивочки коло Мариночки,
Коло мого вудола Купала.
Гратеме сонечко на Ивана!
Купався Иванъ, та въ воду упавъ;
Купало на Ивана!
Чехи (около Эгера) ставят на возвышенном месте вырубленную в лесу смолистую ёлку или сосну, убранную венками, цветами и красными лентами; вокруг неё накладывают и зажигают вечером кучу хворосту и других горючих материалов, и как только вспыхнет пламя — парни бросаются к Иванову дереву и лезут на него доставать венки и ленты. Перун -оплодотворитель (Ярило) и Лада, богиня зори (просветленного солнца) и летних гроз, принимали равное участие в жизни природы и чествовались нашими предками, как нераздельная божественная чета. Литовцы и летты, сходясь на купальское празднество, славили Ладу и приносили ей в жертву белого петуха; ту же богиню призывают в своих обрядовых песнях и карпато-руссы. Возле Купала, слившегося в христианскую эпоху с Иоанном-крестителем, — в наших преданиях выступает Купальница, имя которой сделалось эпитетом св. Аграфены, так как память этой последней празднуется к 23-му июня. Собственно-же Лада сменилась в воззрениях народа Пречистой Девою Мариею, которую сербы называют огнена Мария, хорутане - svečna Marije, лужичане -svečkovnica. В Переяславле Залесском есть храм Пресв. Богородицы, именуемой местными жителями Купальницею. Народные причитания и колядки приписывают Богородице ниспослание дождя и возделывание пашней. 24-го июня, при восходе солнца, белорусы собираются у пылающих костров и смоляных бочек и поют следующую песню:
Иванъ да Марья
На горѣ купалыся;
Гдзѣ Иванъ купався -
Берегъ колыхався,
Гдзѣ Марья купалась -
Трава расцилалась,
т. е. Перун и Лада купались в дождевых потоках, на небесной горе, при чем первый потрясал землю громовыми раскатами, а последняя растила на полях травы. Что именно таково значение приведенных стихов, это подтверждается другой купальскою песнею, в которой рассказывается: как «въ озерѣ самъ Богъ купався съ дитками -судитками». День Аграфены купальницы посвящается собиранию лекарственных трав; из числа этих зелий особенным уважением в народе пользуются купаленка или купальница (Trollius europaeus, желтоголов) и цветок Иван да Марья (Melampyrum nemorosum, нем. tag und nacht): крестьяне парятся на них в банях, дабы смыть с себя худобу и болезни. С теми-же именами Ивана и Марьи соединяетъ купальская песня и уборку хлеба: Ой! чіе то жито пидъ гору стояло?
Иванкове жито пидъ гору стояло,
Пидъ гору зелененько, по мисяцу видненько.
Молода Маричка ходить жито жати:
„Молодой Иванко! не вмію я жати".
-Якъ я тебе визьму, жито жати научу!
Случайное созвучие имени Мария со словом Марена (Зима, Смерть) повело к смешению связанных с ними представлений; такая ошибка произошла тем легче, что, по требованию стародавнего культа, в начале весны топили чучело Марены, а при летнем повороте солнца та же судьба постигала Ладу. Вот почему зеленое дерево, служившее эмблемою Лета, на Ивановом празднике бросается в воду и вместе с тем получает название Марены. Хотя народ и продолжает по преданию совершать купальские обряды, но давным-давно утратил живое их понимание и постоянно смешивает Купала с Купальницей. Мы видели, что куклу, называемую Купалою, наряжают в женские уборы; в Харьковской же губернии кукла эта известна под именем Марены. У белорусов, с рассветом Иванова дня, крестьянки выбирают из своей среды самую красивую девушку, обнажают ее и опутывают с ног до головы гирляндами из цветов; затем отправляются в лес, где Дзевко-Купало (так называют избранную девушку) обязана раздавать своим подругам заранее-приготовленные венки. К этой раздаче она приступает с завязанными глазами - в то время, как вокруг неё движется веселый девичий хоровод. Смотря по тому, какой венок кому достанется, заключают о своей будущей судьбе; свежий венок сулит богатую и счастливую жизнь замужем, а венок сухой, увядший — бедность и несчастливый брак: «счастья-доли не бачить ей, жить у недо ли!». Наоборот, срубленное дерево принимается в некоторых местностяхъ за самого Купалу: на Волыни и Подоле девицы приносят убранную цветами вербу, устанавливают ее в землю, и вокруг этого дерева, называемого Купайлом, водят хоровод и поют жалобные песни; между тем собираются парни, и выждав время, вступают в притворную борьбу с хороводом, овладевают вербою и рвут ее на части. В этом обряде кроется мысль о начинающемся, после летнего поворота солнца, замирании плодотворящих сил природы; богиня-Солнце, пускаясь в зимнюю дорогу, с каждым днем более и более теряетъ свою царственную власть над миром: дни сокращаются, ночи увеличиваются, а вместе с тем, и вся природа близится к старости и увяданию. В летнюю жару народ призывал громовника погасить пламя солнечных лучей в разливе дождевых потоков; но само это погашение должно было напоминать древнему человеку аналогичные представления Ночи, с приходом которой дневное светило тонет в волнах всемирнаго океана, Зимы, которая погружает его в море облаков и туманов, и наконец Смерти, которая гасит огонь жизни. Прибавим к этому, что на пути в загробный мир усопшие, по мнению наших предков, должны были переплывать глубокие воды.
Мысль о замирающих силах природы особенно-наглядно выражается в тех знаменательных обрядах, которые еще недавно совершались на Всесвятской неделе или в первое воскресенье посл Петрова дня, празднуемого 29-го июня, и были известны в нашем народе под названием похорон Костромы, Лады и Ярила. По всему вероятию, обряды эти принадлежали в старину к купальским игрищам; но так-как по своему вакханальному характеру они должны были вызывать постоянные протесты со стороны духовенства, находившего подобное «бесстыжие» несоответствующим святости поста и церковного праздника, то и были перемещены на другие дни.
К этому красочному описанию Ивановского обряда Афанасьевым, можно добавить исследования других авторов. Так один из самых поэтических мотивов купальских песен, касающихся растительности, является превращение брата и сестры, вступивших по незнанию в супружество, в цветок Иван да Марья („братки“).
В некоторых белорусских песнях, брат с сестрой представляются как уже повенчанными, и узнают о том, что они брат и сестра лишь тогда, когда ложатся спать. В других рассказывается, как брат хотел убить свою сестру и как последняя обратилась в цветок.
Но в этих песнях брать и сестра, обратившиеся в цветы, обыкновенно не носят имени Ивана и Марьи, цветки с подобным именем у белорусов называются просто „братками". Обычно в некоторых местностях под братками подразумевается фиалка трехцветная (Viola tricolor) и другие растения имеющие двойную окраску.
Мотив о превращении брата и сестры в цветки А. Н. Веселовский возводит к древнему мотиву любви Адониса и Афродиты, находящему отражение и в немецкой литературе, где Иоган и Маргарита тоже обращаются в цветки вследствие безнадежной любви. Таким образом, часть филологов считало, что купальские обряды имеют очень древние корни. Фаминцын в сочинении: „Божества древнихъ славянъ", сравнивая с Купалой Ярилу и Ладу, ставил их в параллель с древне-итальянскими богами Picus, Faunus и Liber. Однако не все историки с этим соглашались, мотивируя это тем, что: «имя Купало в смысле божества неизвестно древним летописям и другим памятникам, кроме поздних».
А. Балов в ежегоднике «Живая старина» 6. 1896 по поводу Марены приводит следующие рассуждения:
«Сходство между купальским и свадебным обрядом весьма разительно. Необходимую принадлежность купальских игрищ во многих местах составляет «марёна», «купайло», «вильце» и т. д. «Марена» в большинстве случаев деревцо, украшенное цветами и лентами, очень часто то деревцо, на котором завивались венки. Вокруг этого деревца девушки в купальскую ночь пляшут и поют купальские песни.
Парни стараются отнять у девушек это деревце и, если отнимут, то разрывают его, после чего девушки делают новую «марёну». По окончании купальских игрищъ «марёна» кидается в воду.Слово марёна находить себе объяснение в словах «марить» — припекать, «примарило» — припекло (когда говорится о солнечном припеке), а также в названии одного красильного растения марены, дающего красный цвет. Очевидно, что со словом марена соединялось понятие о светоносной солнечной супруг — заре-зарнице красной девице. Среди лужицких сербов распространено верованее, что в полдень прохаживается какая-то Мара, заботясь о том, чтобы все хорошо росло, особенно травы (Срезневскій, «Жив. Ст.», в. ІІ, 1890 г., стр. 60). Эта марена - мара и есть ничто иное, как солнечная невеста, а затемъ супруга - «красная девица заря-зарница», купавшаяся вместе с солнцем в водах и обратившаяся в некоторых купальских песнях в Марью (Марена - Мара - Марья).
Припомним, что, по народному поверью, «на заре трава ростет», припомним затемъ и слова купальских песен: «Гдзѣ Марья купалась Трава разцилалась». И нам будет ясно, что «марена» изображала собою ничто иное, как красную девицу зарю, являвшуюся богиней покровительницей всех девушек. Символом этой богини и являлось выше упомянутое деревце. С купальских праздников, совершавшихся в честь свадьбы бога солнца, эта марёна, под различными названиями перешла в различных местностях и в ритуал народной свадьбы. В некоторых местах свадебное деревцо и деревцо купальских обрядов носит даже одно и тоже название, так напр. в Ростовском уезде Ярославской губ. оно называется и в том и другом случае «девья красота», в других местах оно известно в обоих случаях под именем «рипея» и т. д. Правда, в свадебных обрядах это деревце служит уже символом девичьей косы, эмблемой невинности, но ведъ сомнения в том, что свадебная «девья красота» есть видоизменение только купальской «марены»: способ приготовления, роль их в торжестве, а иногда и последняя судьба их (разрывание на части) и втом и другом случае почти одни и те же. С течением времени, когда язычество утратило прежнюю свою силу, обряд «марёны» утратил во многих местах свой прежний торжественный религиозный характер и обратился в шутку».