Этимология слова «Пион» более-менее была понятна и не раз обсуждалась многими авторами. Но происхождение и значение славянского названия «Марьин корень», похоже, было проигнорировано как ботаниками, так и лингвистами. Поэтому, пришлось встать на путь «первопроходца» и по мере возможности приоткрыть «завесу» этого эпонима.
Похоже, что первым кто обнародовал это название для науки и литературы, был Петр Симон Паллас, так как найти более ранних упоминаний в литературных источниках мне не удалось. Из его работ известно, что Марьиным корнем в России называли не только Пион аномальный (Paeonia anomala), который он во «Flora Rossica» обозначает как «Марьин корень сибирский». Но также Пион тонколистный (Paeonia tenuifolia) – «Марьин корень малороссийский», Пион гибридный (Paeonia hybrida) – «Марьин корень ублюдокъ» и Пион молочноцветковый (Paeonia lactiflora) – «Марьин корень белый». Так что эпоним «Марьин корень» в русской народной речи по сути замещает родовое название Пионов (Paeonia). Следует также отметить, что в работах Гмелина, Палласа, Фалька и др. исследователей Сибири, местные (аборигенные) народы Севера для пионов использовали иные названия.
Хотя есть и исключения. Так Тихон Успенский в «Описании города Екатеринбурга и его окрестностей» 1834 года, в списке растений отмечает Paeonia officinalis с местным названием – Морань корень. А в «Истории монголов «по армянским источникам»» 1873 сказано, что: «Моранъ или муренъ,значит по-монгольски река». Паллас очень часто отмечал, что пионы ему всегда встречались по берегам ручьев и рек. Версия «речного пиона», несколько похожая на европейский «морской пион» заслуживает внимания, но она несколько спорна, так как остаются под вопросом «степные пионы».
Словенский и австрийский языковед Франц Миклошич в «Палеословацко-греко-латинском словаре…» 1865 года, приводит два слова, подходящие к нашему «корню»: Мара – психические эмоции и Мария – можно сказать «просто Мария» и Мария – Богоматерь.
Но более глубокое раскрытие термина «Мара» можно найти лишь у исследователя духовной культуры славянских народов Александра Николаевича Афанасьева, в его трехтомном труде «Поэтические воззрения славян на природу»:
"Маруты и мары (моры, марухи) - названия одного корня (Маннгардт указываетъ на санскр. корень mar - раздроблять, разбивать; мы же сближаем эти названия со словами мрак (морок) и моръ (смерть), и видим в них: во 1-х, бурных духов, омрачающих небо тучами, и во 2-х, усопших (= души, как дыхание тех-же ветров)); последние равно известны немцам и славянам; с одной стороны они принимались за темных или ночных эльфов, а с другой — за души усопших. Подымая ветры, маруты нагоняют на небесный свод мрачные тучи и сбивают их кудрями и космами; от этих сгущенных и клубящихся облаков отец марут Рудра назывался косматым, что напоминаетъ нам спутанные волоса маръ - mârenlocke. Отсюда понятно, почему эльфы, мары и цверги смешиваются народными преданиями с тенями умерших, и почему души представлялись немецко-славянским племенем летающими малютками, эльфо-подобными карлами. Эльфов считают в народе за выходцев с того света; тело у них — не то, какое у живых людей: его нельзя ни схватить, ни осязать! они всюду проникают, не нуждаясь в дверях и отверстиях, и также быстро исчезают, как дуновение ветра. В ночные часы эльфы собираются на церковных дворах и кладбищах и пляшут на свежих могилах, с радостью и весельем встречая новую душу, пришедшую к ним из мира живущих. Усопшие поступают в круг эльфов, и потому смерть человека празднуется ими, словно свадьба или прибытие дорогого гостя, музыкой и танцами.
По чешскому поверью, můга - душа злой чародейки; в полночь, покидая тело, она бросается на сонных людей, давит их и сосет из груди горячую кровь. У кого срослись брови, в том обитает můга. У немцев существуют подобные же рассказы о марах, обитающих в людях: если маръ выйдет из тела и не воротится назад, то человек непременно умирает. Отождествляя эльфов с душами, народная фантазия наделила их и высшими духовными способностями: хитрым умом, изобретательностью и предвиденьем.
Малоруссы ведьму называют марою; чехи упырям и волкодлакам даютъ названія: móry, můry, morùsi, můrasi (волошск. murony). Появляясь ночью, můry нападают на спящих, давят их и сосутъ кровь из сердца и молоко из женских грудей; родильницы должны тщательно оберегать и себя, и своих детей от злой мары, заклиная ее неприближаться к своему ложу: «můro, muro! ne pristupuj k memu loži, pokud nespočitáš pisek v moři, hvězdy na nebi, cesty na zemi». По свидетельству Илича, mora старая баба, которая по ночам превращается в муху или бабочку, прилетает в избы и душит людей. Эльфические существа, известные в Малороссеи под именем мавок, защекочивают парубков для того, чтобы упиваться их кровью; о навах летопись сохранила любопытное известие, что они избивали народ — губили его моровою язвою. Излетающей из ведьмы кровососный дух принимает образ птицы, ночного мотылька или мухи и открывает грудь обреченного на смерть человека ударом прута, т. е. молнии, что вполне согласуется с русским поверьем, будто упырь прокалывает свою жертву острым шильцем, и с поверьем кашубским, будто умерщвленный вампиром имеетъ на груди маленькую рану. По немецким и славянским поверьям, колдуны и ведьмы выпускают эльфа бабочку из под своих густых, сросшихся вместе бровей, т. е. молния разит, как пламенный взор, сверкающий из под нависших облаков.
О ведьмах в Воронежской губернии рассказывают, что душа вылетает из них в виде мухи, — подобно тому, как по сербскому преданию, она вылетает в виде бабочки. По словам чехов, мара может превращаться в большую черную муху.
С немецкими эльфами родственны славянские кикиморы и полудницы: первые соответствуют темным эльфам (цвергам), а последние светлым, что свидетельствуется не только связанными с ними поверьями, но и самим значением их названий.
Слова кикимора, мора, мара, маруха указывают на существа мрачные, темные; это -духи, населяющие воздух и каменные горы (тучи); они рождаются от связей огненного змея с красавицами, т. е. от брачного соития демона -Вритры с облачными девами; ведьмы и кудесники учат их мудрости, расчесывают им волосы, поят их медвяной росою, а кот-баюн тешитъ их своими песнями. Кикимор представляют безобразными карликами или малютками, у которых голова - с наперсток, а туловище - тонкое, как соломинка.
Ведьмам славянские предания приписывают ночную езду на людях, которых они оборачивают конями; вылетающая из них в виде бабочки душа (вещица) налегает на спящих страшною тяжестью. По другим сказаниямъ, злой дух болезней и смерти — мора или мара (нижнелуж. murawa, пол. zmora удушье, чешск. můга-эльф, ведьма и мотылект) носить свою голову под мышкою и блуждает ночью под окнами изб, произнося имена хозяев и домочадцев: кто отзовется на голос мары, тот умрет; она садится на сонного человека и душить его; у женщин и коров она любить высасывать молоко. Как шведы и датчане видят в марах души усопших, так по мнению болгар, мура есть душа младенца, умершего без крещения, прилетающая ночью давить сонных. С этими марами тождествены наши кикиморы (кошмары) и марухи -беспокойные домовые карлики, занимающиеся пряжею, и сам дед -домовой, который давит мужиков и баб во время их крепкого сна.
Слова: смерть (лит. smertis, нем. schmerz - боль, страдание), моръ, Морана родствены по корню с речениями: морокъ (мракъ) —туман, замерекъ (замерень) — первозимье, за мореки -начальные морозы (Предлог «за» означаетъ начало действия; следовательно, приведенные слова буквально означаютъ начало мрака или смерти (=зимы).), мара -у нас: злой дух, призрак, у лужичан: богиня смерти и болезней, мерек — чёрт. Основу родства означенных речений должно искать в доисторической связи выражаемых ими понятий. Краледворская рукопись сравнивает смерть с ночью, приносящую тьму, (заход солнца — его смерть, а восход- воскресение) и с зимою, представляющею собой смерть природы, как весна есть её возрождение. Убитый Власлав повалился на землю: wstati ne možeše; Morena iei sypáše w noc črnu (Перевод: встать не может; Морена усыпила его в черную ночь.).
В другом месте Краледворской рукописи встречаемъ выражение: «po puti wšei z vesny po Moranu» - на пути от весны до Мораны; здесь под весною разумеется юность, а под словом Морана— старость, смерть и зима. Морана представлялась чехами богинею смерти и зимы; (другое имя, даваемое этой богине Smrtonoška.) Вацерад сопоставляетъ это имя с греческою Гекатою, богинею луны (ночи) и подземного царства. Поговорки: půjdeš na morán; Moře na na něj sáhla; proti Mořeně není kořeně означают: скоро умрешь; его коснулась смерть; противъ смерти нетъ корешка (лекарства).
Встречая весну торжественным праздником, славяне совершали в тоже время обряд изгнания Смерти или Зимы, и повергали в воду чучело Мораны.
Борьба Жизни и Смерти, Лета и Зимы, Дня и Ночи совершенно тождественны по значению, ибо понятия эти издревле сливались и в языке, и в народных верованиях. Зима называлась Мораною, а богиня лета Живою (Живаною)— имя, знаменующее жизнь. Как царица зимы и ночного мрака, Смерть роднится с горными великанами; немецкая мифология присваивает ей название чуда = дива, и само жилище ее помещается в холодных странах севера, в недрах бесплодных и покрытых вечными снегами скал; в Богемии ее считают владычицей гор.
Управляя ветрами, колдуны и ведьмы могут не только собирать, скучивать облака, но и прогонять их с небосклона и производить бездождие и засуху, не менее гибельные для жатв, как и безвременные ливни и всеистребляющий град. В Испании простолюдины убеждены, что ведьмы, как только захотят — тотчас-же добудут ветра, потому что им сам чёрт поддувает.
Тоже воззрение на колдовство разделялось и славянскими племенами. По их рассказам, ведуны и ведьмы могутъ, по своему произволу, насылать и отвращать бури, грозы, дожди и град; могут морочить (затуманивать или отводить очи), т. е. застилать окрестныя места и предметы туманом, придавая им обманчивые образы, заставлять человека видеть совсем не то, что есть на самом деле. На Руси можно услышать рассказы о том, как положили колдуна или ведьму наказывать плетьми, а им и горя мало: всем кажется, что плеть бьет по голой спине, а она ударяет по земле или бревну. Мороча людей, колдуны напускают обманчивое наводнение = марево.
В Германии уверяют, что дерево, на которое садится маръ (mar), дрожит - хотя вовсе не было ветра, и вскоре потом засыхает.
В Малороссии ведьму называют мара, а словом заморока обозначается и чаровница, и темнота ночная. Оба названия указывают на мрак, производимый наплывом черных туч. Эта связь с тучами и вихрями, в которых издревле рисовались народному воображенію великаны, змеи и другие нечистые духи, враждебные светлым богам неба, наложила на колдунов и ведьм демонический характер. Уже в Индии верили в злое влияние колдовства. В народных сказках колдун и ведьма нередко замещают место дракона или чёрта, и подобно им —налетают грозовой тучей, ударяют громом и сверкают молниями.
Само слово Морана (моръ, смерть) лингвистически связывается со словом мракъ; глагол гасить доныне употребляется в смысле: истреблять, уничтожать, а гаснуть (черниг. губ.)— истощаться, худеть; потухнуть говорится о погасшей свече и заснувшей рыбе, а за-тухнуть - о борове, в значении: околеть; тушить — издавать сильный, неприятный запах (про-тухнуть), по-тухлый —издохший, разлагающийся, потухоль — начинающие гнить съестные припасы; засмирить свечу, серб. смирити сви-јећу (смирить — успокоить; покойник — мертвецъ, успокоится - умереть) - погасить. Наоборот глагол раз-живлять - разводить, поддерживать огонь. Еще яснее связь понятий огня и жизни в слове воскресать, которое образовалось от старинного кресъ— огонь (кресало, кресиво, пол. krzesiwo - огниво, кресать — высекать искры) и буквально означает: возжечь пламя, а в переносном смысле: восстановить погасшую жизнь.
У славян существует старинный обычай: встречая весну в марте месяце, совершать изгнание Смерти или Зимы. Они выносят из деревни соломенное чучело, изображающее Смерть, топят его в реке, или предают сожжению, а пепел бросают в воду; ибо Зима гибнет под жгучими лучами весеннего солнца, в быстрых потоках растопленных ими снегов.
В других славянских землях, вынося из деревни чучело, наряженное в женские уборы, возглашают: Wynesli sme Murienu se wsi, prinesli sme Mag nowy (новый Май) do wsi, или (как поют в Моравии): nesem, nesem Mařenu. В Краледворской рукописи встречаем выражение: «i iedinu družunam imiéti po puti wšei z wesny pomoranu» — и единую подругу иметь нам на пути от весны до мораны, т. е. от юности до смерти. Юность представляется здесь в поэтическом образе весны, согласно с обычным и почти у всех народов распространенным эпическим приемом изображать Весну прекрасным юношей или девою, а Зиму беловласым и дряхлым старцем.
Термины, обозначающие в языках индоевропейских народов понятие смерти: сикр. marana (с темже суффиксом, как и džîvana), слав. моръ, мо(а)рана, польск. marzana, лат. mors, произошли от корня mri (усилен. mar), выражающего впечатление мрака, холода, пустыни, увядания: снкр. mrin, mrijê, Γρеч. μειρειν, лат. mori, лит. mirti, слав. мрети (с приставками: оу-мрети, с-мрьть, литов. s-mertis), мр-кнути, мр-знути, чеш. mrznauti, пол. marznąć. Очевидно, что в приведенных выражениях Краледворской рукописи и народных песен Морана, противопоставляемая Весне юности, означает не только Смерть, но и Зиму — старость. В Подляхии и Польше чучело Смерти-Зимы делаютъ из конопли и соломы и бросают его в пруд или болото с возгласом: «czort tebe zabery!». Вслед за этим все участвующие в обряде поспешно разбегаются по домам, и если на бегу кто-нибудь спотыкнется и упадет — тот (по общепринятому поверью) непременно должен умереть в течении года. В Верхних Лужицах чучело Смерти приготовляется из соломы и тряпок; куклу эту втыкают на высокий шест и начинают бросать в нее палками и каменьями: кто сшибет ее с шеста, тот наверно останется жив в продолжении целаго года. В заключение обряда куклу топятъ в воде или тащат на пограничную межу и бросают на чужую землю; затем, возвращаясь в деревню, приносят с собой зеленую ветвь или нарочно-срубленное в лесу дерево — эмблему весенней жизни, воцаряющейся на место прогнанной Смерти. Иногда куклу наряжают в белую сорочку (саванъ), дают ей в одну руку веник (знамение зимних вьюг), а в другую серп, с которым обыкновенно и представлялась нашими предками Морана, как богиня, пожинающая все живое во всем мире; женщины в траурных покрывалах запевают песню и в сопровождении мальчишек, кидающих в куклу каменьями, несут ее на границу собственных полей и там разрывают на части. Жители соседней деревни, как скоро заметят на своей земле подобную куклу, тотчас же перебрасывают ее назад, по ту сторону межи, так как Смерть - никому не радость. В Польше, Богемии, Силезии и Лужицах изгнание Смерти совершается в воскресенье четвертой недели великаго поста, которое большей частью приходится в марте месяце; чехи называют этотъ день smrtnà (smrtedlna) neděle, copaбы ssmerdniza, немцы todtensonntag u sommertag. В Италии и Испании в средине великого поста делают чучело старухи и перепиливают его пополам — обычай, следы которого Яков Гримм указывает и у немецких и славянских племен: «резати старую бабу» означает тоже, что сжигать и топить Смерть -Зиму, представляемую славянами злою, демонической старухой. У словенцев в средине третьей недели великого поста принято сжигать бабу; это происходить так: приготовляют куклу, кладут ее на бревно, колотят дубинами, перепиливают надвое и затем уже предают огню. В Малороссии, при встрече весны, носят по улицам и полям чучело Мары (Марены) одетое в женское платье, и поют весенние песни; потом ставят это чучело на возвышенном месте и зажигают его: пока оно горит, поселяне пляшут и закликают обычными причитаниями Весну. В великорусских губерниях торжество Живы и гибель Мораны чествуются возжением праздничных огней на масленицу. Так как неделя эта сходится с началом весны и так как следующий за нею пост должен был вызывать особенно -строгие церковные запреты, направленные против языческого культа, то неудивительно, что во всей Европе масленица (карнавал) получила значение самого разгульного празднества, посвященного проводам Зимы и встречи Лета. Вспоминая древнее предание о проезде богини лета (Изиды, Фреи, Гольды-Лады), рассыпающей по земле щедрые дары плодородия, у нас возили во время масленицы дерево, украшенное бубенчиками и разноцветными лоскутьями, или деревянную куклу. В некоторых деревнях и доныне возят пьяного мужика, обязанного представлять Масленицу; для этого запрягают в сани или повозку лошадей десять и более гуськом, и на каждую лошадь сажают по вершнику, с кнутом или метлою в руках; везде, где только можно, привешивают маленькие колокольчики и погремушки; сани или повозку убирают вениками, мужику – Масленице дают в руки штоф с водкой и чарку, и сверх того ставят подле него бочонок с пивом и короб с съестными припасами. В Сибири устраиваютъ на нескольких санях корабль, на котором сажают ряженых медведя и Масленицу, и возят по улицам, в сопровождении песенников. Дерево, корабль и медведь - все это эмблемы весенней природы и ее творческих, плодоносных сил; звуки колокольчиков и бубенчиков - знамения грозовой музыки, метла, веник и кнут -вихрей и молний, пиво и вино всё оживляющего дождя. В таком обрядовом поезде празднуется пришествие (возврат) благодатной Весны. Наряду с этим совершаются и другие обряды, указывающие на борьбу Весны с Зимою и поражение последней. В разных губерниях в субботу сырной недели строят на реках, прудах и в полях снежный город с башнями и воротами — царство Зимы (демона-Вритры), долженствующее пасть под ударами Перуна; участвующие в игре вооружаются палками и метлами и разделяются на две стороны: одна защищает город, а другая нападает на него, и после упорной, более или менее продолжительной схватки, врываются в ворота и разрушают укрепления; воеводу, взятого в бою, из разрушенного город в старину купали в проруби. Вечером в воскресенье (последний день масленицы, называемый ее проводами) поселяне выносят из своих дворов по снопу соломы, и сложивши их на окраине деревни, сжигают при радостных кликах и песнях собравшегося народа, - этот обряд называется сожжением Масленицы. Иногда пучки соломы навязываютъ на шесты, расставляют по дороге и палят после солнечного заката, а иногда заменяют их дегтярными бочками. Существует еще обычай сжигать на прощенное воскресенье ледяную гору, для чего собирают по дворам хворост, щепки, худые кадки, складывают все это на ледяной горе, и затем разводят костёр, служащий символическим знамением весеннего солнца, яркие лучи которого растапливают снежные покровы зимы. Таким образом, олицетворяя само празднество и ставя это олицетворение на место древних богинь, заправлявших сменою годовых времен, народ русский встречу Весны назвал встречею Масленицы, а изгнание Зимы - сожжением Масленицы или ее проводами. Одновременно с пробуждением природы от зимнего сна (омертвения), пробуждаются к жизни и души усопших, осужденные пребывать в воздушных и заоблачных сферах; поэтому праздник весны был вместе и праздником в честь усопших предков, обычною порою сношений с ними, посещения кладбищ и поминок. До сих пор на масленицу бегают по улицам ряженые, что знаменует появление освободившихся из загробного царства стихийных духов—оборотней, и во всех домах приготовляются блины, изстари составлявшие необходимую принадлежность всякого поминального пиршества."
Литература:
Афанасьев А. Н. «Поэтические воззрения славян на природу» т.3 1869
Паллас П.С. «Flora Rossica» т.I. ч.2. 1784.
Патканов К.П. «История монголов «по армянским источникам» 1, 1873
Успенский Т., «Бюллетень Имперского общества натуралистов» т.7, 1834.
Haupt Leopold. «Volkslieder der Wenden in der Ober- und Nieder-Lausitz ...» 2, 1843
Miklosich Franz, «Палеословацко-греко-латинский словарь, пересмотренный и дополненный», 1865