Бывают в истории странные паузы, которые словно застывают во времени. Одна из таких пауз длилась ровно шесть лет, четыре месяца и два дня. Она наступила ранним утром 28 января 1725 года, когда в своих покоях Зимнего дворца, мучимый нечеловеческой болью, перестал дышать первый император всероссийский Пётр Алексеевич Романов. Казалось бы, для человека, перевернувшего страну с ног на голову, построившего новую столицу и создавшего империю, должны немедленно приготовить самую пышную церемонию прощания. Но всё пошло иначе. Почему? Что заставило оставить его тело непогребённым на столь долгий срок? Простая ли это бюрократическая проволочка или нечто большее, какой-то замысел, унесённый в могилу его создателями?
Чтобы понять эту историю, нужно отрешиться от сухих школьных учебников и представить себе ту эпоху живыми красками. Пётр был не просто правителем. Он был режиссёром грандиозного спектакля под названием «Российская империя», и в этом спектакле ему отводилась главная роль от рождения до самой смерти. Он обожал театр, маскарады, аллегорические шествия. И свою собственную кончину, этот последний акт, он тоже хотел поставить по-особенному, по-новому. Не так, как хоронили его отца, царя Алексея Михайловича, в Московском Кремле на второй день после смерти, быстро и почти тайно. Он видел, как хоронят королей в Европе, куда он так стремился. Долгие, растянутые на недели церемонии, публичное прощание, сложная символика «Castrum Doloris» — «Замка скорби». Это было зрелище, политический акт, утверждение легитимности и мощи династии. Он хотел именно такого финала. И он готовился к нему заранее.
Ещё в 1723 году, за два года до смерти, из российских посольств в Париже, Вене, Лондоне в Петербург пошли странные депеши. Русским дипломатам вменялось в обязанность подробнейшим образом описывать все детали похорон знатных особ, до которых они могли «дойти персонально». Как одето тело? Как украшен зал? Какие эмблемы и аллегории использованы? Как движется процессия? Эти отчёты аккуратно собирались и изучались. Пётр выписывал из Европы не только корабельных мастеров и инженеров, но и гравёров, специализировавшихся на траурной графике. Он словно собирал пазл своего будущего погребального обряда. В его голове рождался образ идеальной церемонии, которая навсегда должна была закрепить в сознании подданных и иностранных дворов статус России как великой европейской державы, а его самого — как просвещённого монарха-императора.
Но смерть, как это часто бывает, пришла не по сценарию. Она была мучительной и некрасивой. Врачи потом напишут о «застарелой мочепной каменной болезни», приведшей к воспалению и гангрене. Несколько недель агонии в маленьких комнатках одноэтажного Зимнего дворца, крики, которые, по легенде, были слышны на набережной. Последние дни он уже не мог говорить. И вот он умер. И тут началось то, что можно назвать первой частью странного марафона.
Тело Петра было перенесено в самый большой зал дворца, который называли Кавалерским. И здесь началась магия превращения. Комнату драпировали чёрным сукном, скрывая стены и потолок. Посредине возвели высокий катафалк, обтянутый бархатом цвета спелой вишни, расшитым золотыми двуглавыми орлами. На этот помост установили гроб. Но самое интересное было вокруг. Это не были привычные для Руси иконы и свечи. Вместо них появились сложные деревянные скульптуры, аллегории. Скорбь в виде плачущей женщины с опущенным факелом. Мудрость с зеркалом. Вечность с пирамидой и всевидящим оком. Гербы городов и губерний, которые он создал. И в этом новом, невиданном пространстве не было ничего от старой, московской, боярской России. Это был манифест. Манифест о том, что умер не царь Московский, а Император Всероссийский, равный европейским монархам. Двери этого «Замка скорби» были открыты для всех. Люди шли потоком, многие плакали, видя в этом гробу не просто правителя, а целую эпоху, которая ушла вместе с ним. И они шли долго — целых сорок два дня.
А теперь представьте себе: январь и февраль в Петербурге, сырость, перепады температур. Тело, даже императорское, — это биологический материал. Чтобы оно выдержало такой долгий срок публичной выставки, его нужно было сохранить. Так в России впервые применили практику бальзамирования царственного тела. И здесь случилась первая роковая ошибка, предопределившая многие последующие события. Существовал древний, почти сакральный запрет на «расчленение» тела помазанника Божьего. Вскрывать полости, извлекать внутренности было нельзя. Бальзамировщики, вероятно, немецкие или голландские, работали лишь с поверхностью, натирая тело составами на основе спирта, мирры и алоэ. Но причина смерти Петра — гнойный процесс внутри — делала такую обработку бесполезной. Источники того времени, письма иностранных послов, осторожные записки придворных скупо отмечают: «черты лица стали темнеть», «распространялось особое благоухание, заглушаемое курением ладана». Проще говоря, тело начало разлагаться прямо в ходе церемонии прощания. Представьте себе этот контраст: пышный золотой гроб, траурная музыка, важные сановники в чёрных плащах… и тихий, тщательно скрываемый ужас организаторов, которые понимали, что физическое воплощение империи в гробу неумолимо разрушается. Екатерина, его вдова, теперь императрица Екатерина I, знала об этом. Но она была обязана исполнить волю мужа до конца. Эти сорок два дня стали для неё и её окружения испытанием на прочность.
8 марта 1725 года процессия всё же двинулась к Петропавловскому собору. Это было грандиозное шествие, в котором участвовали все полки гвардии, Сенат, иностранные послы. Гроб несли двадцать самых высоких и статных офицеров. Екатерина шла за ним пешком, несмотря на мороз. Казалось, сейчас гроб опустят в землю, отслужат последнюю панихиду, и всё закончится. Но в соборе произошло нечто непонятное. После длительной службы к гробу подошёл архиепископ Новгородский Феофан Прокопович, ближайший идеолог петровских реформ. Он произнёс знаменитую «Похвалу», где назвал Петра «отцом отечества», земным Богом России. А затем… Затем тело не предали земле. Совершили лишь символический обряд: бросили на крышку гроба несколько горстей земли. А сам гроб остался стоять посреди недостроенного собора на специальном постаменте. И дверь храма закрылась. Началась долгая, шестилетняя пауза.
И здесь на сцену выходит, пожалуй, самый загадочный персонаж этой истории — Яков Вилимович Брюс. Если Пётр был сердцем и волей новой России, то Брюс был её мозгом. Потомок шотландских королей, волею судьбы оказавшийся в России, он был для своего времени человеком невероятной учёности. Он управлял книгопечатанием, артиллерией, монетным двором. Он составлял первые точные карты России. Он собрал библиотеку, равной которой не было в стране, с книгами по алхимии, астрономии, математике. Именно он возглавил ту самую «Печальную комиссию» по организации похорон. И народная молва тут же окрестила его «чернокнижником» и «колдуном с Сухаревой башни» (в московской Сухаревой башне у него была обсерватория). Легенды гласили, что он летает на железной птице, оживляет мёртвых и вот-вот найдёт эликсир бессмертия.
Именно с ним связывают тайный замысел, который и привёл к шестилетней отсрочке. Версия, которую разделяют многие историки, заключается в следующем. Брюс, человек с европейским кругозором, понимал: простым погребением в землю дело не должно ограничиться. Пётр заслуживал величественной усыпальницы — мавзолея, отдельного сооружения или специального придела в соборе, который стал бы местом памяти и поклонения, символом новой династии. Такой проект требовал времени. Нужно было завершить строительство самого Петропавловского собора (а он был в лесах), создать проект саркофага, возможно, из цельного куска редкого камня — порфира или гранита, заказать в Европе бронзовые рельефы, увековечивающие деяния императора. Брюс, вероятно, получил на это негласное согласие Екатерины I. И начал работу.
Но в 1726 году, всего через год после смерти Петра, происходит неожиданное. Яков Брюс, один из самых могущественных людей империи, подаёт прошение об отставке со всех постов. Формально — по состоянию здоровья. На самом деле — под давлением всесильного Александра Меншикова, который видел в учёном шотландце опасного конкурента. Существует предание, будто Екатерина I лично уговаривала Брюса остаться, но он был непреклонен. Он уехал в своё подмосковное имение Глинки, где погрузился в научные опыты, окончательно став в глазах соседей колдуном. А проект великой усыпальницы Петра, лишившись своего главного вдохновителя и менеджера, тихо заглох. Деньги из казны, возможно, были перенаправлены на другие нужды, строители распущены. Гроб с телом императора остался один на один с пустотой недостроенного собора.
А история тем временем набирала новые, ещё более причудливые обороты. В мае 1727 года умирает императрица Екатерина I. Её тело также бальзамируют (уже с соблюдением всех технологий, ведь запрет на вскрытие тела монарха, похоже, канул в Лету вместе с Петром) и выставляют для прощания. А затем вносят в тот же Петропавловский собор. И ставят рядом с гробом её мужа. Теперь уже два гроба стоят бок о бок в холодном, продуваемом всеми ветрами храме. Молодой император Пётр II, внук Петра Великого, не интересовался ни дедом, ни его вдовой. Он мечтал покинуть ненавистный ему Петербург и вернуть столицу в Москву. Вопрос о погребении предшественников его, похоже, не волновал вовсе. Он уехал в Москву, где вскоре умер от оспы. Началась эпоха, которую позже назовут «эпохой дворцовых переворотов».
Только вступление на престол в 1730 году Анны Иоанновны, племянницы Петра, принесло ясность. Новая императрица, женщина практичная и не склонная к мистицизму, узнав о том, что в главном соборе столицы уже шесть лет стоят непогребённые гробы, пришла в ужас. Для неё это было не политическим символом, а нарушением христианского долга и просто дикостью. В её окружении поползли слухи: «Покойники не обрели покоя, оттого и в государстве непорядок». Анна Иоанновна не стала разбираться в хитросплетениях планов Брюса или воли покойного Петра. Она отдала простой и ясный приказ: похоронить.
И вот, 29 мая 1731 года, в присутствии новой императрицы, двора, духовенства и иностранных послов была совершена окончательная церемония. Два гроба опустили в заранее приготовленные могилы у южной столи собора, перед алтарём. Примечательная деталь: их не просто закопали. Своды могильных склепов были выложены кирпичом и залиты известковым раствором так основательно, что для их вскрытия пришлось бы разбирать стену собора. Это было уже не временное решение, а на века. Надгробия появятся лишь много лет спустя, при Елизавете Петровне. Пётр и Екатерина обрели покой, а их шестилетнее стояние над землёй стало одной из самых странных и мистических страниц русской истории.
Почему же эта история так захватывает? Не потому, что это просто исторический курьёз. В ней, как в кривом зеркале, отразилась вся суть петровской эпохи и её наследия. Грандиозный замысел, призванный потрясти мир. Недостаток технологий и знаний для его реализации (неудачное бальзамирование). Бюрократическая машина, которая начала работать, но дала сбой после ухода сильной руки (отставка Брюса). И, наконец, возвращение к простому, понятному, почти обывательскому решению, когда сложную идею отменяют словами «так надо» и «так правильно». Пётр всю жизнь боролся с русской традицией, а в смерти эта традиция взяла над ним своеобразный реванш, заставив его тело ждать своего часа по тем самым негласным правилам, которые он презирал.
Есть в этой истории и человеческое измерение. Огромный, сильный, властный человек, перед которым трепетала вся Европа, оказался в итоге беспомощным перед лицом тления и бюрократической волокиты. Его воля, которой подчинялись миллионы, оказалась не в силах обеспечить ему тот идеальный финал, о котором он мечтал. Его тело стало разменной монетой в интригах придворных, заложником недостроенного собора и забытого проекта. В этих шести годах между жизнью и вечным покоем есть что-то глубоко трагическое и по-человечески понятное. Это история о том, как даже самые великие планы могут разбиться о простую реальность. И о том, что смерть всех уравнивает, заставляя самого могущественного императора долгие годы терпеливо ждать, когда же кто-то, наконец, сочтёт возможным предать его земле.