В тот день, четырнадцатого февраля, в уездном городе стояла слякотная зима, и снег, казалось, таял не от тепла, а от стыда за собственную неуместность.
Доктор Лаптев, человек лет тридцати пяти, с усталым лицом и привычкой вздыхать без причины, проснулся с ощущением смутной тревоги. Он долго смотрел на потолок и думал, что сегодня, по слухам, какой-то особенный праздник — день влюблённых, — но никакой радости это знание в нём не вызывало.
За чаем он вспомнил Анну Сергеевну, вдову из соседнего дома, которая вчера на приёме говорила слишком много и смеялась слишком громко. Ему показалось, что в её взгляде было что-то лишнее, но что именно — он определить не мог.
«Пустяки», — подумал Лаптев и надел пальто.
Вечером, возвращаясь домой, он неожиданно встретил Анну Сергеевну у лавки с конфетами. Она смутилась, покраснела и протянула ему маленькую коробочку, перевязанную розовой ленточкой.
— Сегодня ведь… — сказала она и не договорила.
Лаптев взял коробочку, неловко поклонился и почувствовал, как в груди у него стало тепло и как-то стыдно, словно его застали за мыслью, которую он сам себе не решался признать.
Дома он долго не открывал подарок. Потом всё-таки решился: внутри лежали простые карамельки. Лаптев усмехнулся, съел одну и вдруг понял, что день был прожит не зря.
Однако, подумав немного, он снова вздохнул и лёг спать, решив, что завтра всё будет по-прежнему, а сегодняшняя нежность — лишь случайность, такая же мимолётная, как февральская оттепель.
Ночью Лаптеву не спалось. Карамельки, съеденные без всякого аппетита, будто застряли не в желудке, а в памяти. Ему мерещился розовый бантик, и казалось, что он чем-то обязан, хотя не мог понять — чем именно и кому.
Под утро он всё-таки задремал и увидел странный сон: Анна Сергеевна сидела за его письменным столом и аккуратно переписывала его старые медицинские записи, вычеркивая из них слова «безнадёжен» и «поздно». Проснувшись, Лаптев долго лежал с неприятным чувством, будто его разоблачили.
Утром он пошёл к почтмейстеру, но по дороге зашёл к Анне Сергеевне — сам не зная зачем. Дверь открыла горничная и, увидев доктора, удивлённо сказала:
— А вы разве не знаете? Анна Сергеевна ещё вчера вечером уехала. Навсегда.
Лаптев почувствовал, как внутри у него что-то оборвалось, но лицо его осталось спокойным, почти равнодушным.
— Куда же? — спросил он машинально.
— В монастырь, батюшка. Говорят, по зову сердца.
Он вышел на улицу и долго шёл, не разбирая дороги. День был серый, обыкновенный, без всякого намёка на праздник. Только у лавки с конфетами он остановился и вдруг ясно понял, что карамельки были прощанием, а не признанием.
И тогда ему стало смешно и горько: всю жизнь он лечил чужие болезни, не замечая собственной... Эта болезнь не значилась ни в одном учебнике и не поддавалась лечению.
С тех пор прошел не один десяток лет. Лаптев поседел. Но однажды служба занесла его в дальний уезд, и там, по настоянию местных властей, он должен был осмотреть больных при женском монастыре.
Монастырь стоял на пригорке, строгий и белый, как мысль, доведённая до конца. Лаптева провели в трапезную, где пахло хлебом и холодной известью. Навстречу ему вышла монахиня средних лет, сухая, с усталым, но ясным лицом.
— Матушка Агния, — сказала игуменья, — вот доктор.
Лаптев поднял глаза и сразу узнал Анну Сергеевну, хотя в ней почти ничего не осталось от прежней жизни — ни громкого смеха, ни розового румянца. Только взгляд был тот же самый, внимательный и как будто немного лишний.
Она тоже узнала его, но не подала виду. Лишь кивнула и спокойно спросила о порядке осмотра, словно перед ней стоял не человек из прежней жизни, а просто врач, один из многих.
Когда осмотр был окончен, они на минуту остались вдвоём у окна. За стеклом падал тихий снег, такой же неуместный, как и много лет назад.
— Вы тогда не открыли коробочку сразу, — сказала она вдруг негромко.
Лаптев вздрогнул.
— Значит, вы помните?
— Помню, — ответила она. — Потому что это был последний раз, когда я ждала.
Он хотел сказать что-то важное, может быть — самое важное за всю жизнь, но слова, как это часто с ним бывало, запоздали. Матушка Агния перекрестилась и уже собралась уходить.
— Вы счастливы? — спросил он поспешно.
Она остановилась, подумала и сказала без улыбки:
— Я смиренна.
Лаптев остался у окна ещё на некоторое время. Потом надел пальто и вышел во двор, чувствуя, что судьба сыграла с ним злобную шутку. Ему стало горько — потому что теперь уже не требовалось ни объяснений, ни признаний, ни карамелек в розовой бумаге.
Он пошёл прочь от монастыря лёгкой, почти не своей походкой и думал, что, быть может, впервые в жизни поставил себе точный диагноз. Только лечиться было уже поздно и незачем. Болезнь «одиночество» считалась вполне совместимой с нормальной жизнью.
Вечером Лаптев аккуратно занёс в медицинский журнал: «Осмотр при монастыре прошёл без лишних осложнений».