Звук был не просто громким — он был плотным, как вода. Рёв танковых дизелей, лязг гусениц, перегазовки на поворотах. Эта механическая симфония, записанная на плёнку, транслировалась через мощные динамики двадцать четыре часа в сутки. Вибрация от неё проникала через подошвы сапог, поднималась по позвоночнику и оседала тупой болью в затылке.
Майор Ларин шёл сквозь этот грохот, не слыша собственных шагов. Вокруг стоял густой молочный туман — тот самый карельский морок, в котором теряется ощущение верха и низа. Видимость — ноль. Только мутные пятна света от карманного фонаря выхватывали из белой пелены силуэты. Слева проступила башня Т-34. Грозная, хищная, развёрнутая стволом на запад.
Ларин остановился и провёл рукой по броне. Пальцы ощутили не холодную сталь, а скользкую, размокшую от сырости фанеру. Краска на борту вздулась пузырями и слезала лохмотьями, как кожа с ожога. Порыв ветра качнул тяжёлую машину. Танк скрипнул — жалобно, по-деревянному — и накренился.
Под маскировочной сетью обнажился грубый каркас из сосновых брусьев. Это была не армия прорыва. Это был театр теней, гниющий в болоте. Внезапно звук оборвался. Плёнка в аппаратной кончилась. Тишина ударила по ушам сильнее, чем грохот. В этой мертвой, ватной тишине стал слышен совсем другой звук — надсадный, влажный кашель.
Из тумана вынырнула грузная фигура генерала Волкова. Шинель расстёгнута, лицо красное, потное, несмотря на пронизывающий холод. Он тяжело дышал, опираясь на трость.
— Выключили! — прохрипел генерал, вытирая губы платком. — Опять перегрев усилителя! Третий раз за ночь, майор!
Ларин молчал. Он знал, что сейчас скажет генерал.
— Разведка докладывает, — голос Волкова сорвался на визг, — немцы снимают наблюдателей с высот. Они уходят, Ларин. Они не верят в этот цирк. Им плевать на твои фанерные танки и этот концерт по заявкам.
Генерал подошёл вплотную. От него пахло дорогим коньяком и страхом — застарелым, животным страхом человека, который знает: Москва больше не верит в оправдания.
— Если фон Крам не перебросит дивизию «Викинг» сюда, в это болото… — Волков ткнул тростью в размокшую глину, — то через сорок восемь часов они ударят по настоящему фронту. И там будет мясорубка. Пятнадцать тысяч человек, майор. Мы с тобой пойдём под трибунал первыми, но пацанов это не вернёт.
Ларин достал пачку «Беломора». Смял мундштук привычным, экономным движением.
— Им нужны доказательства, — спокойно сказал он. Его голос звучал сухо, без эмоций, словно он зачитывал инвентарную опись. — Фон Крам — педант. Он не верит глазам, он верит документам и крови.
— Тогда им кровь! — рявкнул Волков. — Возьми кого-нибудь из штрафников, одень в форму штабного, пристрели и брось на нейтралке. Пусть немцы найдут карту наступления.
— Не сработает.
Ларин чиркнул спичкой. Огонёк осветил его пустые, рыбьи глаза. Экспертиза покажет, что тело остыло до того, как попало к ним. Покажет, что пуля вошла под углом расстрела. Аналитик поймёт, что это кукла. Чтобы немец поверил в ложь, она должна быть безупречной.
Он выпустил струю дыма в туман.
— Мне нужен не труп, товарищ генерал. Мне нужен актёр. Живой. Который сыграет свою роль до самого конца и умрёт по-настоящему, даже не поняв, что был на сцене.
Динамики ожили снова. Рёв моторов накрыл низину, заглушая кашель генерала. Ларин развернулся и пошёл к штабной землянке. Спектакль требовал жертвы, и он уже знал, кого выберет.
Утро не принесло света. Серая мгла просто сменила чёрную. Дождь, мелкий и ледяной, превратил дорогу в болото. Грузовик с пополнением — старая «полуторка» с перекошенной кабиной — зарылся колёсами в глину по самую ступицу. Мотор чихал, захлёбываясь, но его натужный вой тонул в грохоте динамиков. Трансляция танковой колонны продолжалась, монотонно вдавливая людей в грязь.
Ларин стоял у борта машины, наблюдая, как новобранцы спрыгивают в жижу. Их было семеро. Связисты. Свежее мясо для мясорубки, которую он здесь строил. Он шёл вдоль неровного строя медленно, сканирующим взглядом профессионального скупщика.
Ему не нужны были герои. Ему не нужны были отличники боевой и политической подготовки. Ему нужна была фактура. Первым стоял коренастый сержант с обветренным лицом. На гимнастёрке — след от нашивки за ранение. Взгляд тяжёлый из-под лба. Ларин покачал головой.
Слишком тёртый. Такой, попав в засаду, сожрёт карту вместе с планшетом, прежде чем сдохнет. Немец не поверит, что этот волк дал себя убить так просто. Второй — совсем мальчишка с тонкой шеей, торчащей из слишком широкого ворота. Трясётся так, что лямки вещмешка ходуном ходят.
Отбракован. Умрёт от страха раньше, чем от пули. В его карманах не может быть стратегических планов. Только сухари. Ларин шагнул к третьему. Лейтенант. Высокий, нескладный. Шинель сидит ладно, но как-то слишком интеллигентно. На носу — круглые очки в железной оправе. Одно стекло треснуло, стянуто тонкой проволокой.
Он не трясся. Он щурился от дождя, пытаясь разглядеть что-то в тумане, и в этом прищу́ре читалась не паника, а наивное, книжное любопытство.
— Фамилия! — Ларин не повысил голос, но лейтенант услышал. Видимо, привык вычленять суть из шума.
— Лейтенант Руднев! — выкрикнул тот, пытаясь щёлкнуть каблуками. Сапог чавкнул в глине, брызги полетели на галифе Ларина. Парень вспыхнул, дернулся вытереть, но замер, понимая неуместность суеты.
— Виноват, товарищ майор. Прибыли в распоряжение…
— Отставить!
Ларин смотрел на него, не мигая.
— Идеально. Лицо, не испорченное окопной правдой. Лицо человека, который ещё верит в устав и справедливость. Штабной типаж.
Немецкий аналитик, глядя на фото в документах такого трупа, подсознательно решит: да, именно таким доверяют пакеты. Образованный, исполнительный, немного не от мира сего. Лейтенант снял очки и принялся протирать их краем шинели. Без стекол его лицо стало совсем беззащитным, почти детским. Он близоруко моргал, на ресницах висели капли дождя.
— Зрение? — сухо спросил Ларин.
— Минус три, товарищ майор, но я стреляю отлично. У меня разряд по…
— Как ты стреляешь? — оборвал его Ларин. — Главное, как ты выглядишь.
Он обернулся к сопровождающему старшине Громову, который молча курил трубку у кабины, укрывая огонёк широкой ладонью.
— Этого — в блиндаж. Накормить, выдать сухую форму. Остальных — в общее расположение, пусть тянут кабель.
Руднев просиял. Он торопливо водрузил очки на переносицу и сквозь треснувшее стекло посмотрел на Ларина взглядом полной щенячьей преданности. Он думал, его оценили. Думал, ему повезло.
Ларин отвернулся, чувствуя привычный холодок где-то под рёбрами. Селекция завершена. Живой материал отобран. Осталось только правильно его приготовить.
— За мной, лейтенант! — бросил он, не оборачиваясь, и шагнул в туман. Туда, где рёв динамиков становился невыносимым.
В блиндаже особого отдела было душно. Воздух здесь казался плотным, настоянным на запахи мокрой шинельной шерсти, дешёвого табака и застарелого страха. Но хуже всего был звук. Даже здесь, под тремя накатами брёвен и метром земли, рёв динамиков не исчезал. Он превратился в низкую внутреннюю вибрацию.
Стакан с остывшим чаем в металлическом подстаканнике мелко дрожал на столе, выбивая по столешнице сухую, сводящую с ума дробь. Генерал Волков не сидел. Он мерил шагами тесное пространство землянки, каждый раз пригибая голову у несущей балки. Его тень металась по бревенчатым стенам — ломаная и дерганая.
— Они уходят, Ларин! — Волков остановился и ударил кулаком по карте, разложенной на столе. Стакан подпрыгнул и затих на секунду, чтобы тут же возобновить свою пляску. — Разведка перехватила приказ. Тридцать девятый корпус вермахта начинает передислокацию. Они снимаются!
Генерал тяжело оперся руками о стол, нависая над майором. Лицо Волкова было серым, рыхлым, покрытым крупными каплями пота.
— Фон Крам не поверил в твои фанерные игрушки. К утру они поймут, что здесь пустышка, а к обеду «Викинг» ударит по стыку армии на юге, и там нет никого, кроме пехоты с винтовками. Ты понимаешь, что это значит?
Ларин медленно поднял глаза от карты. Он сидел неподвижно, как ящерица на камне. Только желваки на скулах выдавали напряжение.
— Понимаю, — тихо произнёс он. — Это значит, что нам нужно ускорить финал пьесы.
— К чёрту пьесу! — взревел Волков. Слюна брызнула на карту. — Отправляй курьера сейчас! Немедленно! Пусть едет по прямой! Пусть нарвётся на патруль через час! Если немцы получат пакет с дезинформацией сегодня вечером, они остановят переброску войск. У нас есть шанс заставить их сомневаться!
Ларин достал из кармана перочинный нож и принялся счищать грязь из-под ногтей.
— Спокойно. Методично.
— Если мы отправим его просто так… — голос майора звучал ровно, контрастируя с истерикой генерала, — это будет выглядеть как паника. Или как подстава. Одинокий мотоциклист, который прёт на рожон с секретными картами… Фон Крам рассмеётся. Ему не нужен просто пакет. Ему нужна история.
Ларин щёлкнул лезвием, складывая нож.
— Чтобы аналитик поверил в находку, он должен увидеть не просто труп. Он должен увидеть ошибку, человеческую слабость, халатность. Немец должен подумать: «Русские идиоты. Они доверили секреты мальчишке, который потерял бдительность». Мы должны продать им не героя, а разгильдяя.
Волков вытер лоб рукавом. Он дышал тяжело, с присвистом. В его глазах читалось отчаяние человека, которому приставили пистолет к затылку.
— У тебя нет времени на воспитание разгильдяев, майор. У тебя есть время до рассвета. Если к утру немецкая радиоразведка не подтвердит захват ценного груза, я лично расстреляю тебя перед строем за саботаж, а потом застрелюсь сам.
Генерал рухнул на табурет, скрипнувший под его весом.
— Делай, что хочешь, Ларин. Пой, корми, гипнотизируй. Но чтобы сегодня ночью этот лейтенант сдох в квадрате 44. И чтобы при нём было всё, что нужно.
Ларин встал. Вибрация пола передалась через сапоги.
— Будет, — коротко бросил он. — Но мне нужен полный карт-бланш. Никакого вмешательства политотдела. Я буду нарушать устав, товарищ генерал. Грубо нарушать.
Волков лишь махнул рукой, глядя в одну точку. Ларин надел фуражку. Ему предстояло самое сложное — за несколько часов превратить стерильного, правильного мальчика в живую, тёплую мишень, в смерть которой поверят в Берлине. Он толкнул тяжёлую дверь и вышел в тамбур, где рёв динамиков снова ударил по перепонкам в полную силу.
Внутри блиндажа было жарко. Железная печка-буржуйка, раскалённая до вишнёвого свечения, пожирала дрова с гулким воем, пытаясь перекричать внешний грохот. Воздух был тяжёлым, влажным от пара. Шинель лейтенанта, повешенная на гвоздь, курилась сизым туманом, пахла мокрой псиной и дёгтярным мылом. Руднев сидел на табурете, неестественно прямой, словно проглотил шомпол.
Он уже согрелся, но его продолжало бить мелкой дрожью. Адреналин. Парень готовился к подвигу. Он не знал, что готовится к закланию.
Ларин стоял за его спиной, глядя в мутное зеркальце, прибитое к бревну стены. В отражении он видел не себя, а затылок лейтенанта. Тонкая, беззащитная шея с впадинкой, по-детски пушистые волосы, выбритые на затылке слишком высоко.
— Товарищ майор… — голос Руднева дрогнул, дал петуха. Он кашлянул, исправляясь. — Разрешите вопрос. Маршрут сложный? Я карту смотрел. Там болото вдоль насыпи.
— Маршрут простой, — соврал Ларин, не меняя позы. — Прямая, как стрела. Главное — скорость.
Он шагнул к лейтенанту. Тот дернулся, готовый вскочить.
— Сидеть!
Рука Ларина легла на плечо парня. Тяжёлая, давящая. Майор смотрел на шею Руднева. Из-под воротника гимнастёрки выглядывал край серого шерстяного шарфа. Домашняя вязка. Неуставщина. Мама или невеста связали, чтобы мальчик не мёрз.
— Это что? — тихо спросил Ларин, подцепив вязание пальцем.
— Шарф, товарищ майор. Горло прихватило, я…
— Снять!
— Но, товарищ майор, холодно же…
— Снять!
Ларин дёрнул шерсть на себя, грубо. Руднев торопливо размотал шарф, комкая его в руках. Его шея обнажилась, и теперь он выглядел ещё более хрупким. Красные петлицы кубаря на воротнике стали яркими, как мишени.
Ларин забрал шарф и бросил его в угол на грязный пол.
— Немецкий патруль увидит гражданскую тряпку, решит, что ты партизан или дезертир, пристрелит на месте без разговоров. А они должны видеть офицера — офицера связи штаба армии. Понял?
— Так точно, — прошептал Руднев. Он был расстроен. Шарф был его талисманом.
— Очки! — скомандовал Ларин.
Лейтенант коснулся оправы. Она снова съехала на кончик носа от пота.
— Спадают?
— Дужка ослабла, товарищ майор. Я хотел подкрутить…
Ларин протянул руку. Руднев замер, ожидая удара или выговора. Но майор просто взялся за дужки очков. Его пальцы были холодными и жёсткими, как хирургические инструменты. Он поправил оправу, с силой загнув заушники за уши лейтенанта, чтобы они впились в кожу.
— Должны держаться намертво, — произнёс Ларин, глядя в испуганные глаза парня сквозь треснувшее стекло. — Тебе карту читать на ходу. Уронишь в грязь — не найдёшь. Без глаз ты труп.
Он не чувствовал жалости. Он смотрел на лицо Руднева, как гримёр смотрит на актёра перед выходом на сцену. Здесь поправить, здесь убрать лишнее. Актёр должен выглядеть убедительно в свете немецких фар.
— Громов! — не повышая голоса, позвал Ларин.
Из тёмного угла, где до этого лишь мерцал огонёк трубки, бесшумно выступил старшина. В руках он держал планшет и кобуру с ТТ. Кожа скрипнула.
— Одень его! — приказал Ларин. — И затяни ремень потуже. Он должен выглядеть подтянутым, как пружина.
Пока Громов возился с пряжкой на поясе лейтенанта, Ларин отошёл к столу. Реквизит готов. Костюм подогнан. Теперь нужно было наполнить карманы правдой — самой грязной частью лжи.
Он достал из ящика стола початую бутылку спирта. Стекло звякнуло о край металлической кружки. Звук прозвучал как похоронный звон, но Руднев этого не услышал. За стенами продолжали реветь несуществующие танки.
Ларин плеснул спирт в алюминиевую кружку. Жидкость булькнула густо, как масло. Резкий медицинский запах мгновенно перебил вонь сырой шерсти и дыма.
— Пей! — приказал он, пододвигая кружку по шершавым доскам стола.
Руднев замер, не решаясь коснуться металла.
— Товарищ майор, я не… Устав запрещает перед выходом.
— Это приказ, лейтенант! На улице минус два. Влажность сто процентов. Ты промёрзнешь до костей на первом же километре. Заболеешь. Потеряешь реакцию. Провалишь задание. Пей. Для согрева.
Лейтенант выдохнул, зажмурился и опрокинул кружку. Он поперхнулся, закашлялся, хватая ртом горячий воздух. На глазах выступили слёзы, лицо мгновенно покраснело. Спирт на голодный желудок ударил в голову кувалдой.
Ларин ждал. Ему не нужно было пьяное тело. Ему нужна была нарушенная моторика. Ему нужен был тремор.
— Теперь работаем! — Майор развернул на столе карту-верстовку. — Бери карандаш!
Руднев потянулся к химическому карандашу. Его пальцы, ещё минуту назад просто замёрзшие, теперь жили своей жизнью. Алкоголь ударил по нервной системе, расслабив мышцы, но лишив их точности. Рука дрожала мелкой, противной дрожью.
— Перенеси маршрут из моего планшета, — Ларин постучал ногтем по своей карте. — Основные ориентиры. И пометку о грузе. Пиши: «Пакет номер 12. Доставка срочная».
Руднев навалился грудью на стол, пытаясь унять дрожь. Он выводил линии, но грифель прыгал. Буквы плясали. «П» походила на покосившийся забор. «А» расплылась кляксой. Кончик карандаша, смоченный слюной, крошился под неверным нажимом.
— Криво, товарищ майор, — виновато пробормотал лейтенант, глядя на свои каракули. — Рука не слушается. Может, вы сами?
— Нет, — отрезал Ларин. Он смотрел на эти кривые, прыгающие строки с мрачным удовлетворением. Графолог фон Крама увидит здесь не пьяного русского. Он увидит человека на пределе сил. Человека, который писал это на коленке, в кузове трясущегося грузовика или под обстрелом. Идеальная, пляшущая биометрия страха. Твёрдая штабная рука вызвала бы подозрение. Эта мазня вызывала доверие.
Руднев закончил. Он тяжело дышал, а соловей моргал. Спирт развязал ему язык. Он полез в боковой карман галифе и вытащил сложенный треугольником листок тетрадной бумаги.
— Товарищ майор, — голос парня стал мягким, доверительным, — разрешите, если будет возможность, отправьте это в Ленинград. Невесте. Я не успел на почту.
Ларин взял треугольник. Бумага была дешёвой, серой, на сгибе — пятно от чернил. Вот он, финальный гвоздь. По инструкции он должен был порвать это письмо, прочитать лекцию о бдительности и сжечь обрывки в печке. Личная переписка при выполнении особого задания — трибунал. Но Ларин держал в руках не бумагу — он держал ключ к сердцу немецкого аналитика.
— В Ленинград, значит, — медленно произнёс он, взвешивая конверт на ладони. Волков сейчас заорал бы. Политрук написал бы донос. Ларин сделал другое. Он шагнул к Рудневу и расстегнул верхнюю пуговицу его кителя. Лейтенант удивился, но не отстранился.
— В почту не отдам. Потеряют. Вози с собой.
Он сунул письмо во внутренний левый карман кителя Руднева. Глубоко. Туда, где под тонкой тканью и рёбрами билось сердце. Ближе к телу держи. Так надёжнее.
Это было расчётливое убийство. Ларин знал баллистику. Если патруль откроет огонь по мотоциклисту, они будут бить в корпус. Пуля, пробивающая грудь, пройдёт через этот карман. Она смешает бумагу, чернила, кровь и плоть. Немецкий эксперт, извлекая окровавленное, пробитое пулей письмо к любимой, увидит в этом высшую правду. Нельзя подделать письмо, пропитанное предсмертной кровью.
— Застёгнись, — бросил Ларин, отходя в тень. — Пора.
Руднев, счастливый тем, что письмо осталось с ним, неуклюже застёгивал пуговицу, не зная, что только что майор повесил на него мишень.
На улице мир сузился до пятна света от фары мотоцикла. М-72 стоял в глинистой колее, дрожа всем корпусом. Старшина Громов держал руль, и его широкое лицо в отблесках приборной панели казалось высеченным из камня. Ларин подошёл вплотную. От двигателя несло жаром. Раскалённый металл потрескивал, остывая под ледяной моросью. Пахло горелым маслом и перегретой резиной.
Громов гонял мотоцикл на холостых оборотах, битых два часа, укутав цилиндры брезентом, чтобы создать тепловой след долгой дороги.
— Готов! — коротко бросил старшина, уступая место.
Руднев, неуклюжий в своей шинели, перекинул ногу через седло. Спирт всё ещё гулял в его крови. Движения были резкими, порывистыми. Он схватился за руль так, словно это был спасательный круг. Очки мгновенно запотели, но протирать их времени не было.
Вокруг ревело. Динамики вышли на крещендо. Звук лязгающих треков стал физически болезненным. Он бил в грудную клетку, сбивая ритм сердца. Ларин наклонился к самому уху лейтенанта, перекрикивая этот механический ад.
— Слушай задачу! Квадрат 44. Развилка у старой лесопилки. Там тебя встретит наш дозор. Пароль — «Север». Отзыв — «Гроза».
В квадрате 44 не было наших дозоров. Там, по данным радиоперехвата, уже третьи сутки сидела разведгруппа «Егерь» из дивизии СС «Норд». Ларин посылал курьера не в коридор, а прямо в капкан.
— Понял! Квадрат сорок четыре, Север! — прокричал Руднев. Его лицо сияло лихорадочным, пьяным возбуждением. Он чувствовал себя героем приключенческого романа.
Ларин посмотрел на его грудь. Левый карман чуть топорщился — там лежало письмо. Мишень была на месте.
— Газ не сбрасывай, фару не гаси! Ты должен лететь так, чтобы тебя видели за версту. Мы прикрываем.
Ларин хлопнул ладонью по плечу парня. Жест, похожий на отцовский, но на деле — команда «Фас».
— Я не подведу, товарищ майор!
Руднев вдавил кикстартер. Мотор взревел, выплюнув клуб сизого дыма. Мотоцикл рванул с места, взметая фонтаны жидкой грязи. Красный огонёк стоп-сигнала качнулся раз, другой — и начал стремительно таять в молочном тумане. Секунда — и он растворился, словно капля крови, упавшая в стакан молока.
Ларин остался стоять под дождём. Громов молча подошёл и встал рядом. Он вытащил трубку, но прикуривать не стал. Они ждали. Время растянулось, став вязким, как эта глина. Грохот динамиков казался бесконечным.
Ларин смотрел на секундную стрелку трофейных часов. Четыре минуты. Руднев должен проехать первую низину. Семь минут. Подъём на насыпь. Девять минут. Прямая видимость для немецкого пулемётчика.
Где-то там, в белой пелене, звук мотоциклетного мотора должен был стать отчётливым для чужих ушей. Ларин представил, как немецкий унтер-офицер поднимает руку, останавливая своих. Как щёлкает затвор МГ-42, досылая ленту.
Десять минут.
Сквозь монотонный гул фальшивых танков прорвался чужеродный звук. Сухой, короткий треск. Не очередь. Одиночный выстрел. Плотный винтовочный хлопок, приглушённый расстоянием и влажностью — и сразу за ним тишина со стороны дороги. Мотор мотоцикла заглох.
Громов шумно выдохнул носом.
— Снайпер, — тихо сказал он. — Не пулемёт. Значит, подпустили близко. Значит, били наверняка.
Ларин опустил руку с часами. В грудь. Чтобы не повредить лицо для опознания. Фон Крам получил свою посылку — тёплую, с дрожащим почерком и письмом невесте, пробитым пулей.
Ларин достал папиросу, но спички отсырели и не зажигались. Он сломал одну, вторую, потом просто выплюнул табак в грязь.
— Уходим, — сказал он, разворачиваясь к бункеру спиной к тому месту, где в тумане остывало тело лейтенанта. — Пьеса окончена. Осталась бюрократия.
Радиорубка напоминала склеп, освещённый тусклым зелёным светом ламп радиостанции «Север». Здесь пахло озоном, канифолью и тем кислым потом, который выделяется у людей в ожидании приговора. Ларин стоял у стены, скрестив руки на груди. Он не смотрел на радистов. Он смотрел на вращающиеся бобины магнитофона, записывающего эфир.
Лента шуршала, наматывая секунды, которые могли стать последними для них всех. Генерал Волков сидел на стуле, расстегнув воротник кителя. Его шея набухла венами. Он, не мигая, смотрел на динамик рации, словно хотел загипнотизировать его.
— Есть сигнал, — тихо произнёс старший радист, прижимая наушники к голове. — Частота 404. Шифровка «Энигма». Передают открытым кодом подтверждение получения. Остальное — морзянка.
— Переводи, — выдохнул Волков. — Вслух.
Радист начал говорить. Его голос был монотонным, лишённым интонаций — механическим эхом чужой речи:
— Центр — егерю. Груз захвачен. Объект-курьер уничтожен при попытке прорыва. Первичный осмотр подтверждает статус офицера связи штаба армии.
Ларин закрыл глаза. Первая фаза прошла. Они поверили в форму. Теперь главное — содержимое.
Радист продолжал, делая паузы, чтобы записать группы цифр:
— При убитом обнаружен пакет с оперативной картой номер 12. Документ имеет следы крови четвёртой группы, совпадающей с группой убитого. В пакете также обнаружена личная корреспонденция гражданского характера.
Волков дёрнулся, словно его ударили током.
— Анализ почерка на карте и в письме идентичен. Характер искажений указывает на сильный физиологический стресс, усталость и переохлаждение. Признаков фабрикации документа не выявлено. Материал оценивается как подлинный. Высокая достоверность. Рекомендую немедленную переброску резервов танковой группы «Викинг» в квадрат «Север» для перехвата предполагаемого наступления.
Тишина в рубке стала вязкой. Только шуршание ленты и тяжёлое дыхание генерала.
Немецкий аналитик проглотил наживку. Он увидел дрожащий почерк замёрзшего мальчишки, увидел пробитое пулей письмо к любимой, увидел кровь, смешавшуюся с чернилами, — и его педантичный мозг сложил эти факты в единственно возможную картину: русские ошиблись, русские устали, русские упустили важного курьера.
Логика победила сомнения. Фон Крам поверил в слабость, которую ему так тщательно срежиссировал Ларин.
Волков медленно поднялся. Его лицо, до этого серое, начало наливаться краской жизни. Он провёл ладонью по лицу, стирая страх последних суток.
— Сработало, — прошептал генерал, и его губы растянулись в улыбке, которая показалась Ларину страшнее оскала черепа. — Они купились, майор. Они разворачивают танки. Мы выиграли время.
Генерал повернулся к Ларину, готовый обнять его, поздравить, может быть, даже налить коньяка.
— Готовь наградные листы, майор! Всем! И этому пацану тоже — посмертно!
Ларин открыл глаза. Они были сухими и холодными, как осколки льда.
— Никаких наград, — сказал он тихо, но так, что радисты вжали головы в плечи. — Немцы захватили пакет. Если мы объявим его героем, они могут заподозрить неладное. Герои бумаги не сдают.
Он оттолкнулся от стены и пошёл к выходу.
— Для Берлина он должен остаться неудачником. Или предателем. Легенда должна быть железной до конца войны.
— Но совесть-то… — начал было Волков, но осёкся под взглядом майора.
— Совесть мы оставили в сорок первом, товарищ генерал. Сейчас у нас только статистика.
Ларин вышел в коридор. Ему нужно было закончить последнее дело. Самое грязное.
К полудню динамики выключили. Тишина обрушилась на низину, как бетонная плита. После суток непрерывного механического рёва уши отказывались воспринимать отсутствие звука. В голове стоял тонкий, комариный звон. Ларин сидел в своём кабинете, и этот звон казался ему единственным звуком в мире.
За окном, затянутым мутным слюдяным пластиком, пробивалось бледное холодное солнце. Туман рассеялся. Фанерные танки, выполнившие свою задачу, стояли жалкими, размокшими коробками, с которых уже начали сдирать маскировочные сети.
Где-то далеко на севере глухо ворчала артиллерия — там, куда ушли немецкие «викинги», гоняясь за призраками. Настоящий фронт был спасён.
На столе перед Лариным лежала стопка бумаг. Громов вошёл бесшумно, поставив на край стола гранёный стакан с чаем. Он не смотрел в глаза командиру. Старшина знал, что именно тот пишет.
— Товарищ майор, — голос адъютанта из коридора звучал неуверенно, — из штаба армии звонили. Спрашивают данные на лейтенанта Руднева для похоронки матери. Что писать? «Пал смертью храбрых»?
Ларин взял ручку. Его пальцы были чистыми. Ни грязи, ни масла, ни крови. Только чернильное пятно на среднем пальце.
— Нет, — сказал он. Голос был скрипучим, как несмазанная петля. — Пиши: «Пропал без вести при невыясненных обстоятельствах».
— Но ведь мы же знаем… — адъютант замялся.
— Мы знаем. Немцы — нет. Если мы объявим его героем, Абвер решит, что пакет был фальшивкой. Герои не сдают карты врагу. Для Берлина он должен остаться растяпой, который заехал не туда, или перебежчиком.
Адъютант исчез, тихо прикрыв дверь. Ларин придвинул к себе следующий бланк. Ордер НКВД, форма номер 4. В графе «Объект» значилась фамилия: Верова Елена Сергеевна, Ленинград — невеста. Та самая, которой Руднев написал письмо.
Ларин смотрел на буквы. Он знал, как это работает. Если немцы захватили письмо, они могут попытаться выйти на адресата, проверить или использовать её для шантажа. Но хуже другое. Если она получит похоронку и начнёт болтать, что Ян был патриотом, что он не мог предать, — это создаст рябь. Лишний шум. Легенда должна быть герметичной.
Ларин обмакнул перо в чернильницу.
«Чтобы спасти пятнадцать тысяч человек на юге, нужно было убить одного лейтенанта физически и убить память о нём бюрократически».
Он быстро, размашисто вписал резолюцию: «Связь с подозрительным элементом. Профилактический арест. Высылка в спецпоселение. Режим изоляции — строгий».
Он подписывал приговор девушке, которую никогда не видел, чьё письмо, пробитое немецкой пулей, сейчас лежало на столе фон Крама как доказательство русской глупости. Ларин поставил подпись. Точка в конце вышла жирной, порвав бумагу.
Он отложил ручку и потянулся к стакану с чаем. В абсолютной звенящей тишине раздался резкий, сухой хруст. Ларин опустил глаза. Стакан в его руке лопнул.
Толстое гранёное стекло не выдержало давления пальцев. Горячий чай потёк по ладони, смешиваясь с осколками, капая на подписанный ордер, размывая фиолетовые чернила. Ларин смотрел на свою руку. Она не дрожала.
Он не чувствовал боли от ожога. Он не чувствовал пореза. Он вообще ничего не чувствовал.
— Убрать! — сказал он в пустоту.
Война продолжалась.
Туман над Карельским перешейком давно рассеялся. Фанерные танки, сыгравшие свою роль, сгнили в болотах, а пятнадцать тысяч солдат, спасённых этой чудовищной ложью, прошли войну дальше. Кто-то погиб под Берлином, кто-то вернулся домой, вырастил детей и внуков.
Никто из них никогда не узнал имени лейтенанта Руднева. В официальных архивах он так и остался растяпой, потерявшим секретный пакет, или предателем. Его невеста сгинула в лагерях, так и не поняв, за что.
Истина об этой операции осталась только в лопнувшем стакане майора Ларина — в той единственной секунде, когда его железная выдержка дала трещину.
История часто пишется не золотыми буквами, а серыми чернилами на ордерах, где подпись одного человека стирает жизнь другого ради общего блага. Но сегодня мы вскрыли этот конверт.
У меня к вам тяжёлый вопрос. Майор Ларин совершил то, что на языке войны называется «рациональным разменом». Он убил одного и уничтожил судьбу второго, чтобы спасти дивизии. Но, глядя в глаза наивному мальчишке, поправляя ему очки перед смертью, перешёл ли он ту черту, за которой офицер превращается в палача? Оправдывает ли цель такие средства?
Напишите в комментариях. Здесь нет правильного ответа — есть только ваша совесть.
Если эта история отозвалась в вас, поставьте отметку «Нравится». Пусть это будет наш с вами тихий салют всем неизвестным лейтенантам, ушедшим в белый туман, и всем майорам, которым пришлось с этим жить.