Раз в месяц Павел Фёдорович приходил в тихое отчаяние: письменный стол переполнялся. Над столом, правда, висели крючки для почтовых квитанций, писем, на которые надо было ответить, заметок «что надо сделать», — но и крючки не помогали. Они тоже переполнялись и по временам становились похожими на бумажные метёлки, которыми рахат-лукумные греки сгоняют на юге мух с плодов. Фарфоровая памятная дощечка, лежавшая на столе, носила на себе следы, по крайней мере, шести наслоений графита, стойки для бумаг не вмещали уже ни одной новой открытки и упорно выжимали из себя растрёпанные бумажные углы; из бокала для карандашей торчали самые посторонние бокалу предметы: палочка для набивания папирос, длинные ножницы, кусок багета от расколовшейся год назад рамки, пробирка из-под ванили… Ужасно!
Всё лишнее Павел Фёдорович давно с сердечной болью убрал со стола: люцернского льва, бронзового барона, купленного на аукционе, японское карликовое дерево — и прочие соблазнительные предметы, которые только отвлекали внимание и загружали стол. Но и это не помогало: само собой случалось так, что все вещи, попадавшие на стол, когда они были нужны, так и застревали на нём.
Особенно книги. Это были положительно какие-то ленивые животные. Немецкий словарь Павловского, например, третий месяц лежал на столе, как отдыхающий в иле бегемот, и только изредка передвигался с правого угла в левый. Библия по временам перебиралась на кресло, стоявшее сбоку, но приходил гость и садился в кресло, — куда ей было деваться? А стол стоял рядом… Ещё больше огорчений доставлял энциклопедический словарь — он приходил гораздо чаще, чем уходил, и всегда целой артелью, так что иногда к вечеру бедный любознательный Павел Фёдорович не мог из-за него добраться до чернильницы. Но наглее всего были газеты. Когда их приносил почтальон, они имели вполне приличный вид — узенькие, плотненькие, перетянутые вокруг талии бандеролью, они умещались даже в боковом кармане, — но стоило развернуть одну-другую, и на столе воцарялся хаос. Развёрнутые листы комкались и не хотели складываться по швам, вырезанные заметки лезли под руки и смешивались со старыми… Даже корзинка для бумаг не помогала: две-три газеты набивали её сразу доверху и упрямо сбрасывали на пол всё, что ни клали им на голову. Ужасно, ужасно!
В ящиках было не лучше. Павел Фёдорович был человек разносторонний и, кроме того, крепко цеплялся за своё прошлое, как почти все одинокие взрослые люди. Если бы некоторые письма и разные странные пустяки (итальянские монеты, гимназический герб, кусок восковой свечи и прочее) исчезли из его письменного стола, — он бы почувствовал себя совсем неуютно на земном шаре и в значительной степени утратил бы самое чувство прошлого… Конечно, это было смешно и нелепо, — но что делать? — настоящее Павла Фёдоровича было несложно, как гвоздь: утром кофе и булка, утренние газеты; работа, обед, работа, вечерние газеты, чай, работа и мёртвый сон до следующего утра. Будущее же ему всегда смутно рисовалось в образе верёвочного хвостика от колбасы, которую дорезали до самого конца.
В ящиках, конечно, были и необходимые вещи, — например, каталоги книг с тщательными отметками, какие книги надо приобрести в первую очередь, какие во вторую. Но и каталогов этих накопилось гораздо больше, чем было нужно: денег на покупку книг не хватало, а если и случались, то всегда подвёртывались какие-нибудь дырявые галоши. Земное побеждало небесное; книги так и оставались отмеченными для покупки, а каталоги продолжали желтеть в ящиках; тем временем выходили новые каталоги, Павел Фёдорович опять отмечал — и так много лет.
В один из таких приступов отчаяния, — когда стол был переполнен внутри и снаружи, а Павел Фёдорович с омрачённым злобой и тупой беспомощностью лицом уже в двадцатый раз выдвигал с грохотом ящик за ящиком в поисках почтовой бумаги и транспаранта, — в один из таких приступов Павел Фёдорович встал, прошёлся по комнате, снял воротничок и сказал «уф!». Потом мотнул головой и опять присел к столу с железным решением разобрать стол до последней промокашки и выбросить весь «хлам» без всякого сожаления.
Если писать «юмористический рассказ», то всё дальнейшее можно было бы разыграть по двум трафаретам. Трафарет номер первый: Павел Фёдорович в порыве увлечения выбрасывает хлам и даже приказывает слуге отнести его, во избежание соблазна, на помойку. Затем ночью, охваченный комическим раскаянием, пробирается в одной рубашке с фонарём к помойной яме, разрывает её и выбирает свои нелепые сувениры из груды картофельной и яичной шелухи. Можно прибавить и дворника, который принимает его за вора, ловит, тащит в участок и т. д.
Трафарет номер второй: Павел Фёдорович не выбрасывает своего хлама. В таком случае можно очень забавно — непрерывный смех! — изобразить борьбу между принятым решением и воспоминаниями, связанными со старым ключом, кусочком сургуча, письмом от весёлой вдовы, украшавшей юность, и прочей трухой, засоряющей ящики. Закончить можно так: под утро прислуга вымела холодного Павла Фёдоровича вместе с засыпавшим его, как Везувий Помпею, хламом, который он разбирал на ковре.
Но так как рассказ не юмористический, — то придётся пожертвовать всеми этими прекрасными подробностями и скромно вышивать по невзрачной канве действительности.
В углу нижнего ящика, под грудой писчей бумаги и дешёвых гравюр, Павлу Фёдоровичу попалась в руки неожиданная находка: толстая, так называемая общая тетрадь. Наклейки не было, — вместо неё за прорезанной в чёрной коленкоровой обложке решёткой чернела тщательно нарисованная печатными буквами надпись «Каторжные работы». Павел Фёдорович улыбнулся и с любопытством взял тетрадь в руки. Как она к нему попала и что в ней? Он раскрыл её и сразу узнал собственный гимназический почерк, ещё расхлябанный, жидкий, но уже со всеми особенностями почерка взрослого человека, державшего тетрадь в руках.
На первой, раскрытой наугад, странице было написано:
«Dum, priusquam, antequam — с изъявительным наклонением, если придаточное отвечает на вопрос когда, в какое время».
Павел Фёдорович удивлённо откинулся в кресле и стал припоминать. Что бы это могло значить?.. Но в памяти всплыли только изящные серые брюки молодого латиниста из филологического института и его поза, когда он спрашивал обречённую жертву у парты, поставив с изысканной грацией ногу на скамью.
Следующая страница ещё больше озадачила, хотя почерк был опять его — Павла Фёдоровича.
«Пределом называется та постоянная величина, к которой стремится переменная, так что разность между ними всегда остаётся меньше какой угодно малой величины». И дальше: «Бесконечно малая есть переменная, предел которой равен нулю».
Павел Фёдорович представил себе бесконечный ряд мух, которые должны были бесконечно уменьшаться справа налево и стремиться к нулю. Но так как разность между двумя соседними мухами оставалась «меньше какой угодно малой величины», то мухи нисколько не уменьшались и были все одинакового роста.
Он плюнул и сердито перевернул несколько страниц.
«К пятнице повторить до Готфрида Бульонского». В этой фразе, напоминавшей шараду на малознакомом языке, только слово «Бульонский» вызвало знакомый гастрономический образ. Буква Г лежала тут же на столе. Павел Фёдорович развернул семнадцатый полутом энциклопедического словаря и прочёл:
«Готфрид Бульонский — герцог Нижней Лотарингии, родился ок. 1060 г., старший сын графа Евстафия II Бульонского и Иды, сестры Готфрида Горбатого, герцога Нижней Лотарингии, которому он и наследовал в управлении государством».
Дальше в таком же роде полтора столбца петита и подпись — Е. Щепкин.
Павел Фёдорович уныло вздохнул и, охваченный бессознательным любопытством, достал последний полутом, в котором помещены фотографии всех составителей словаря. Е. Щепкин был в самом конце, звали его полностью: проф. Евгений Николаевич Щепкин. Лицо — круглое и добродушное, лоб переходил на лысину, воротничок прямой, стоячий, каких уже никто, кроме пасторов и некоторых профессоров, не носит.
После Готфрида Бульонского в общей тетради замелькал ряд страниц ещё более непонятных. Буквы почему-то были латинские, особенно часто повторялись x, у, z. Одни буквы были в круглых скобках, другие, словно в корсете, в фигурных, вверху справа у многих букв стояли крохотные цифры. Кое-где буквы и цифры лежали друг на друге, в два этажа, а между ними черта. Кое-где, как большие и маленькие верблюды, торчали знаки радикалов.
«Алгебра… — горестно подумал Павел Фёдорович. — Алгебра…»
Ему вспомнилось с необычайной остротой то чувство холодного ужаса и обречённости на письменных работах, когда до звонка оставалось полминуты. Часть задачи списана, часть решена, а тощий, как вобла, математик стоит над партой и двумя пальцами тянет к себе тетрадку: «Довольно-с, отдохните-с»…
Но значение странных знаков оставалось тёмным. Не верилось даже, что его пальцы выводили когда-то все эти чёрточки и завитушки.
Новые раскопки в тетради открыли целые залежи греческих фраз, — кудрявых, с ударениями и придыханиями, таинственных, как звёздная карта.
Ниже была приписка: «В четверг extemporale! Повторить aoristus I passivi глаголов чистых и немых (чтоб они лопнули!)».
Слова в скобках вызвали сочувственную улыбку, остальное — увы… Напрасно Павел Фёдорович покорно и кротко повторял про себя:
«Aoristus I passivi глаголов чистых и немых». Память не только ничего не подсказывала, но сбила его с толку, неожиданно подсунув давно забытый детский счёт:
«Унэ-дери-трикандери, сахар-махар-помадери, аз-баз-триба-баз, бес-бедович-кислый квас…»
Вслед за этим опять мелькнул знакомый образ. Маленький, рыжий, всклокоченный «грек» стоял у окна спиной к классу и равнодушным голосом цедил:
«Господа, не списывайте дословно. У кого одинаковые ошибки — кол».
«Дай Бог ему здоровья! — вздохнул Павел Фёдорович и задумался. — Попадаются же и между ними люди…»
Наконец, в конце тетради он, к искреннему своему удовольствию, нашёл отрывок, в котором хоть что-нибудь можно было понять. Это был черновик домашнего сочинения «Герои у древних», из которого ясно было видно, что «герой совершает то, на что окружающие совершенно неспособны, — вот главная причина признания его героизма и удивления перед ним».
Одно место заставило даже Павла Фёдоровича на мгновение полюбоваться смелым полётом своей гимназической мысли:
«Если во время пожара какой-нибудь человек из толпы бросится в огонь и спасёт чужую жизнь, мы назовём его героем, если же то же самое совершит пожарный, оценка наша значительно понизится. Чем это объясняется? Тем, что есть профессии, в которых человек как бы обязан всегда быть героем, причём благодаря повторению героизма ему уже никто не удивляется».
Впрочем, всё это место пересекала жирная черта, а сбоку стоял унылый вопросительный знак и собственноручная резолюция: «Не на тему. Ослы».
Павел Фёдорович медленно закрыл тетрадь, откинулся в кресле и закрыл глаза. Было очень досадно. Вспомнились четверти, унизительный торг с латинистом, в коридоре после урока, о тройке с минусом, которая должна была обеспечить тройку в годовом, подсчитывание на бумажке отметок (сколько в среднем?), ответы «на поправку» в конце четвертей, списывание на промокашках греческих экстемпоралий, — весь мутный чад гимназической повинности, мелких обманов и никогда не затихающей напряжённости и тревоги.
Особенно ярко всплыла тёмная жуткая полоса экзаменационных дней — дней «подготовки», конспектов, шпаргалок, часов ожидания, пока очередь дойдёт до твоей фамилии, и ужасных минут, словно перед эшафотом, — минут обдумывания своего билета…
Даже теперь, при одном воспоминании, Павел Фёдорович поймал себя на смутной радостной мысли: слава Богу, у него уже ни одного экзамена в жизни не будет.
Он покосился на общую тетрадь и вздохнул: однако разве сегодня это не был экзамен? И какой зверский провал! Словно его подвели к доске, испещрённой ассирийской клинописью — ни звука!
Досада всё росла. «Столько лет, столько лет…» Но, может быть, он только забыл, может быть, другие, у кого память лучше и кто хорошо учился, помнят?.. Он встал, подошёл к стене и постучал:
— Иван Иванович, вы дома?
— Алло! — раздалось из-за стены.
— Можно вас потревожить?..
Иван Иванович, квартирный хозяин, — служил в банке, разбирался в любом вопросе в течение пяти минут и считал себя вторым после Шопенгауэра умным человеком на свете.
— Здравствуйте. В чём дело?
— Вы хорошо учились в гимназии?
— Серебряная медаль.
— Ого! Присядьте на минуту, — Павел Фёдорович снял с кресла Библию и переложил её на стол. — Ответьте мне, пожалуйста, на несколько вопросов, только не перебивайте и не удивляйтесь…
— С удовольствием. — Иван Иванович с недоумением покосился на жильца, но потом вспомнил, что получил с него позавчера за месяц вперёд, и успокоился.
— У вас память хорошая?
— Nec plus ultra.
— Прекрасно. Скажите, — Павел Фёдорович незаметно заглянул в тетрадь, — где находится центр тяжести конуса?
Иван Иванович резко повернул голову к жильцу, пожевал губами и изумлённо спросил:
— Что это вы, Павел Фёдорович?
— Ничего. Совершенно здоров-с. Так где центр тяжести конуса?
— Не знаю…
— Так, — Павел Фёдорович перевернул под столом несколько страниц. — Кто такой Лука Жидята?
— Лука Жидята?
— Да, Лука Жидята. Феодосий Печерский? Илларион?
— Гм… Это что-то такое из словесности.
— Совершенно верно: «что-то такое из словесности». Так. Что вы можете сказать о perfectum и plusquamperfectum medii глаголов немых с подъёмом коренной гласной?
— Не знаю, — вопросительно улыбаясь, ответил квартирный хозяин, смутно догадываясь, в чём дело.
— А, не зна-е-те? — Павел Фёдорович вошёл в свою роль и повысил голос. — Серебряная медаль… Отлично-с! Нарисуйте мне графическое изображение зависимости между временем и скоростью для различного рода движений…
— Извините, у меня болит… голова. Позвольте выйти! — Иван Иванович вскочил и дурашливо поднял руку.
— Выйти? А не угодно ли вам, милостивый государь, предварительно перевести: «Гомер на-зы-ва-ет Ферсита бе-зо-бразнейшим из гре-ков». Словарь на полке; сроку полчаса. Ну-с!
— Позвольте выйти! — завопил Иван Иванович, но не выдержал и захохотал, как индюк.
Павел Фёдорович протянул ему общую тетрадь и криво усмехнулся.
— Кол. Садитесь. Смешно, не правда ли? Вот, находку сделал, полюбуйтесь!
Иван Иванович вежливо перелистал тетрадь и пожал плечами.
— Ах, вот что… Чем же тут любоваться? Дело известное.
— Известное, да не очень. Вы вот ни аза не помните.
— Зачем же мне, собственно, помнить?
— А зачем в нас столько лет вгоняли всё это?
— Ерунда. Нашли, о чём беспокоиться…
Иван Иванович снисходительно посмотрел на жильца и прищурил глаза.
— Болеют же все корью, — ну и это, как корь. Кроме того, полезно для общего развития.
«Очень ты развит!» — подумал Павел Фёдорович, но вслух этого не сказал.
— Восемь лет — корь? Хорошо-с… Может быть, брата вашего позвать, может быть, он помнит?
Иван Иванович отрицательно помотал головой.
— Отнюдь. Рецепт напишет с родительным падежом, как полагается, ибо это по его специальности. А насчёт остального, — как мы с вами: пас.
— Н-да…
— Да вы плюньте… Вот тоже, есть о чём! Комик… Приходите лучше чай пить, — сегодня баранки, а? — Иван Иванович насмешливо оглядел понурую недовольную фигуру жильца, эластично проплыл через комнату и мягко притворил за собой дверь.
От тетради, конечно, не трудно было отделаться. Дрова только что перегорели, по алым жарким углям перебегали сизые мотыльки: брось хоть лёд и тот бы, казалось, вспыхнул. Но Павел Фёдорович медлил…
Год за годом надо было мужественно бороться со сладким утренним сном, который словно клейстером склеивал веки, глотать, обжигаясь, горячий чай, одним глазом пробегая выветрившихся за ночь из головы «сыновей Калиты» или «брак с Софьей Палеолог и его последствия», другим следя, с замиранием сердца, за минутной стрелкой. Сколько раз он бросал с тоской недоеденный бублик и мчался, как призовая лошадь к столбу, в гимназию, ёжась от холода, ощущая за спиной громыхающий ранец — и в нём то нерешённую задачу, то неоконченный перевод, то ещё что-нибудь такое — мучительное, как фальшивый вексель, который не сегодня-завтра предъявят ко взысканию. И вот всё, что осталось… Он свернул тетрадь в трубку.
А ещё раньше, когда он был совсем маленьким?.. Когда длинное форменное пальто «на рост» заметало пыль и собиралось внизу в толстые подвёртывающиеся кверху складки…
Сколько их по всей России мчалось таких же, как он, — маленьких, стриженых, круглоголовых, набитых деепричастиями, избиениями филистимлян, суффиксами, префиксами, четвёртым склонением на us и ещё чёрт знает чем… И главное, и главное не опоздать на «Преблагий Господи»!
«Преблагий Господи… Как же дальше?» Павел Фёдорович напряжённо посмотрел в потолок, но ничего, кроме окончания молитвы, не вспомнил: «и продолжения учения сего». И сейчас же машинально всплыл вариант этой фразы, который почти все они тогда с огромным упорством и чувством полушёпотом повторяли про себя: «и прекращение учения сего». Весёлый вариант!..
«Для общего развития». Черти! Прожили тысячелетия и хорошей школы не удосужились создать… Девяносто взрослых из ста складно письма написать не умеют, говорят и читают, как косноязычные попугаи… Колоса ржи от колоса пшеницы не отличат…
Павел Фёдорович очнулся. Всё это было так понятно, «так старо»… и так, для него по крайней мере, непоправимо.
Угли в печке затянулись пеплом, — надо было спешить. Он присел на корточки, рванул общую тетрадь вдоль корешка, бросил две половинки в печь и дунул в растрёпанные страницы. Вспыхнул весёлый огонь, заметались перед глазами радикалы и греческие вокабулы, мелькнули «герои в древности», — и широкое светлое пламя разлилось по всей тетради.
Павел Фёдорович встал, побил для уверенности завихрившийся чёрный комок кочергой, прикрыл дверцу, умыл руки и пошёл пить чай.
Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.