Никогда не думала, что в мои пятьдесят восемь лет я окажусь в центре такой истории. Всю жизнь прожила тихо, размеренно — работа в библиотеке, дом, огород. Даже когда муж ушел к другой, я не устраивала скандалов, просто молча собрала его вещи и поставила у порога. Но та дача...
Та проклятая дача перевернула всё.
Началось с того, что умерла моя тетя Зина. Мамина сестра, с которой мы почти не общались последние лет двадцать. Какая-то ссора была между ними, я толком и не знала из-за чего. Мама при упоминании Зины только морщилась и меняла тему. А тут звонок от нотариуса — оказывается, тетя оставила мне в наследство дачу под Подольском.
— Мама, ты знала об этом? — спросила я, когда приехала к ней с документами.
Мама побледнела, взглянула на бумаги и отвернулась к окну.
— Не езди туда, Лена. Продай и забудь.
— Как это — не езди? Это же наследство. Может, там что-то ценное осталось, мебель, вещи. Надо хотя бы посмотреть.
— Не надо тебе туда, — мама сжала губы так, что они побелели. — Плохое место. Продай, говорю, и не вспоминай.
Но я уже загорелась. Честно говоря, мне было любопытно. Почему мама так нервничает? Что там такого страшного в обычной даче? К тому же деньги не помешали бы — пенсия копеечная, а дочке скоро свадьбу играть.
Поехала в субботу. Попросила соседского Мишку подвезти, он на своей шестерке по выходным в Подольск к родителям катается. Парень хороший, помог донести сумку до калитки и уехал, пообещав забрать через три часа.
Дача стояла в конце поселка, почти в лесу. Покосившийся забор, заросший бурьяном участок, сам дом — серый, облупившийся, с забитыми досками окнами. Гнетущее впечатление, честно говоря. Будто дом умер вместе с хозяйкой.
Калитка открылась со скрипом. Я пробралась сквозь крапиву к крыльцу. Ключ, который дал нотариус, с трудом провернулся в замке. Дверь открылась, и на меня пахнуло затхлостью и чем-то еще... сладковатым и неприятным.
Внутри было темно. Я достала фонарик и осмотрелась. Прихожая, заваленная старыми пальто и ботинками. Дальше — комната с выцветшими обоями, древний диван, стол. На стенах — фотографии в рамках. Я подошла ближе.
На одной фотографии — молодая тетя Зина с мужчиной. Красивая пара, обнимаются, смеются. На другой — та же Зина с мамой, обе совсем девчонки, в белых платьях. На третьей...
Я замерла. На третьей фотографии был тот же мужчина, что и на первом снимке, но обнимал он не Зину. Он обнимал мою маму. И смотрели они друг на друга так, что даже через десятилетия чувствовалась между ними связь.
— Господи, — прошептала я. — Так вот из-за чего они поссорились.
Я прошла дальше, в спальню. Там было еще мрачнее. Кровать с серым бельем, шкаф, комод. На комоде — еще фотографии, письма, какие-то бумаги. Я начала разбирать.
Письма были старые, пятидесятых годов. Почерк мелкий, старомодный. Я взяла одно наугад и начала читать при свете фонарика.
«Зиночка, любимая моя, не могу жить без тебя. Прости меня за то, что случилось с Верой. Это была ошибка, глупость. Я люблю только тебя, поверь...»
Вера — это моя мама. Значит, этот мужчина крутил с обеими сестрами. Вот тебе и тихая семейная история.
Я сунула письмо в карман — покажу маме, пусть объяснит. И тут услышала скрип наверху. Я вздрогнула. В доме был второй этаж? Я не заметила лестницы.
Огляделась и увидела узкую дверцу в углу прихожей. Приоткрыла — действительно, крутая лестница наверх. Скрип повторился. Сердце колотилось, но любопытство пересилило страх. Я начала подниматься.
Наверху была мансарда. Низкий потолок, одно маленькое окошко, завешенное тряпкой. Посередине — старый сундук. Я подошла, присела на корточки, попыталась открыть. Замок был заржавевший, но поддался.
Внутри лежали детские вещи. Пеленки, распашонки, крохотные ботиночки. Под ними — свидетельство о рождении. Я развернула его и похолодела.
Родился мальчик. Имя — Алексей. Дата рождения — 1958 год. Мать — Зинаида Петровна Соколова. Отец — прочерк.
У тети Зины был ребенок. Я никогда об этом не слышала. Мама никогда не упоминала. Где этот ребенок? Что с ним случилось?
Под свидетельством лежала записная книжка. Я открыла. Дневник. Записи велись с пятьдесят седьмого года.
«Двадцать третье августа. Вера сказала, что выходит за Колю замуж. Я думала, умру от боли. Как она могла? Она же знала, что я его люблю. Она обещала отступиться...»
«Пятнадцатое октября. Я беременна. От Коли. Это случилось в ту ночь, когда он пришел прощаться перед свадьбой. Что мне делать? Вера узнает — убьет. Мама узнает — выгонит.»
«Третье марта. Родился мальчик. Назвала Алешей. Такой маленький, беспомощный. Плачу и не могу остановиться. Коля не знает. Не скажу. Пусть живет со своей Верой.»
Я листала дальше, руки дрожали.
«Двадцать седьмое июня. Мама узнала. Скандал. Вера приезжала, кричала, обзывала меня последними словами. Сказала, что я разрушила ее жизнь. Но разве я виновата, что Коля меня любил?»
«Десятое сентября. Алеша заболел. Температура не спадает третий день. Врач говорит, нужна больница, но денег нет. Коля не помогает, он теперь только с Верой и их дочкой возится. Да, у них родилась девочка. Лена. Ей повезло больше, чем моему Алеше.»
Я. Это про меня. Значит, тот мужчина на фотографии — мой отец. И у меня был брат. Сводный брат.
«Восемнадцатое сентября. Алеша умер. Похоронила его здесь, под яблоней. Не было сил везти на кладбище, оформлять бумаги, отвечать на вопросы. Прости меня, Господи. Прости меня, сынок.»
Я закрыла дневник. В горле стоял ком. Слезы текли по щекам, я даже не пыталась их вытереть. Бедная тетя Зина. Бедный малыш.
Спустилась вниз, вышла на участок. Яблони росли в глубине, три старых дерева. Я пошла туда. Под одной из яблонь земля была чуть приподнята, заросла травой. Маленький холмик.
— Алешенька, — прошептала я. — Прости нас. Прости за всё.
Села на траву прямо у могилки и расплакалась. Плакала долго, пока не услышала сигнал машины — это Мишка приехал забирать меня.
— Елена Николаевна, чего вы? — испугался он, увидев мое заплаканное лицо. — Что случилось?
— Ничего, Миша. Просто... нашла то, что не хотела находить.
Дома я сразу пошла к маме. Молча положила перед ней письмо и дневник. Мама взглянула, побледнела еще сильнее, чем в прошлый раз.
— Ты читала, — это был не вопрос.
— Читала. Мам, почему ты мне никогда не рассказывала? У меня был брат.
Мама опустилась на стул, закрыла лицо руками.
— Я не знала. Клянусь, я не знала, что ребенок умер. Зина мне ничего не сказала. Я узнала, что она родила, приехала, устроила скандал. Наговорила ей гадостей, таких, что потом всю жизнь не могла себе простить. А она молчала, молчала про всё. Даже про то, что мальчик болен, не сказала. Я бы помогла, я бы...
— Почему папа не помогал ей? Это же был его ребенок.
— Твой отец... — мама подняла на меня глаза. — Лена, он не знал. Зина ему не сказала. Она вообще уехала из города сразу после моей свадьбы, поселилась на этой даче. Писала, что нашла работу в Подольске. Я думала, она просто не хочет нас видеть. А потом узнала про ребенка, случайно, через знакомых. Приехала, наорала, разругались мы насмерть. И всё. Больше не виделись.
— А папа?
— Папа умер, не зная, что у него был еще один сын. Может, это и к лучшему. Он бы себя казнил.
Мы сидели молча. Мама плакала тихо, вытирая слезы платком. Я гладила ее по руке.
— Мам, там под яблоней... Нужно поставить памятник. Настоящий. Ребенок не должен лежать безвестно.
Мама кивнула.
— Поставим. Вместе поставим.
Продавать дачу я передумала. Привела ее в порядок, покрасила забор, убрала бурьян. Под яблоней установили небольшой памятник — ангелочек из белого мрамора. «Алексей. Любимый сын и брат.»
Мама теперь ездит туда каждую неделю. Сидит под яблоней, разговаривает с племянником, которого никогда не видела. Просит прощения у сестры, которую обидела когда-то давно.
А я научилась не осуждать. Жизнь штука сложная, и никогда не знаешь, что скрывается за закрытыми дверями и забитыми окнами. Каждый несет свой крест, и у тети Зины он был тяжелым. Она пронесла его до конца, так и не рассказав никому правду.
Но правда всё равно вышла наружу. Как-то всегда выходит, рано или поздно. И хорошо, что я приехала на ту дачу. Хорошо, что открыла ту дверь и поднялась по той лестнице. Мы не вернем прошлое, но хотя бы теперь знаем его. И помним.